Медовый дом княжны Полины - Эва Гринерс

- Мы пока что тут с Полюшкой, - растерянно ответила Лукерья.- Сарайка же тёплая есть.

Рахманов покачал головой.

- Что с Полинкой рядом хотите - это хорошо. Вы у неё первые помощники. А что сарайка - плохо. Дом нужен. Да побольше. Вон ребят у вас сколько. Глядишь, ещё и последыша народите.

Лукерья залилась румянцем, молодой муж тоже застеснялся.

- Стройтесь тут, рядом с Полиной. Руки у вас рабочие есть, а всё, что нужно, будет - мой подарок. Лес, гвозди. А на новоселье подарю хорошего коня.

Застолье зашумело, чокаясь и славя щедрого князя.

Батюшка повернулся ко мне:

- С тобой, дочка, хочу выпить, чтобы вскорости гулять на твоей свадьбе, - сказал он, поднимая бокал.

Я улыбнулась:

- Согласна, батюшка. Только чтоб я была такая же счастливая, как наша Лукерья.

Рахманов рассмеялся:

- Глядь, как помолодела сестрица. А всё любовь!

Веселье продолжалось. Немного погодя Злата с Дашей вытащили Лукерью бросать букет. Когда гости узнали, зачем это, выстроился целый строй взволнованных нарядных девиц от мала до велика.

- А ну-ка, дочка, иди и ты. Иди, порадуй отца! - скомандовал уже хмельной Рахманов.

- Полина Ефимовна! Барышня! - стали уговаривать меня со всех сторон.

Сначала я не хотела участвовать в собственной затее. Однако без меня не начинали, и пришлось подчиниться общему желанию.

Лукерья озорно подмигнула мне и, повернувшись спиной, бросила букет. В ловкости своей тётушки я не сомневалась: толстенький снопик лесных ландышей прилетел мне точно в руки.

Я оглянулась на отца. Тот сидел донельзя довольный. А меня со всех сторон бросились обнимать подружки.

Глава 30

Мне уже давно хотелось переехать к себе, чтобы быть поближе к пасеке: предстояло много работы. В этом сезоне я собиралась увеличить количество ульев как минимум вдвое.

Однако после свадьбы Лукерьи и Тимофея я решила оставить медовый дом новой семье до того времени, пока они не построят свой. В конце концов, у молодых должен был быть медовый месяц. А где ж ему быть, как не в медовом доме?

Я приходила с восходом солнца. Тимофей к тому времени уже давно находился на строительстве своего дома вместе с сыновьями. Со стройки целый день доносился стук топоров.

Хотя с момента свадьбы прошло уже больше двух недель, деревенские ребятишки не переставали бегать за полюбившимися им вкусностями. Мы с Лукерьей каждое утро выпекали две корзины медовых пряников, а потом начинали заниматься другими делами. Тётка хоть и ворчала на «нахлебников», но сердилась больше для порядка. Мы обе с удовольствием подкармливали ребятишек. Пусть радуются.

В то утро я пришла, как обычно, на рассвете. Лукерья встретила меня на крылечке, босая и розовая со сна. Густая коса была растрепана. Выглядела она счастливой и довольной.

- Полюшка, доброе утречко! Тесто я с ночи поставила. Щас напечём и сорочат наших накормим. А пока самовар горячий, я тебе чайку налью. Там Тимоша собрал с десяток уликов. Сказал, что рамки новые придумал, нужно тебе глянуть. Он на новом доме уже. Слышь? Стучат.

Я улыбнулась ей.

- Доброе утро, тётушка. Какое утро хорошее, правда?

Лукерья закивала и потянулась сладко.

Мы прошли в дом. Лукерья шмыгнула за занавеску одеваться, а я присела к столу у окна.

Солнце ещё только поднималось из-за горизонта, но уже было светло. В окно прилетела горсть мелких камешков. Лукерья, уже возившаяся у печи с ухватом, резко обернулась.

- Это ребятишки так рано? - спросила я.

Лукерья прошлёпала к двери, как была босиком, бормоча, что задаст сейчас всем.

Я рассмеялась:

- Не пугай детей. Скажи, что позже будут пряники.

- От я щас крапивы нарву. Будете знать, как в окна камни бросать! Явились ни свет ни заря! - слышалось уже с крыльца.

Затем она резко замолчала, и последовала пауза. Странно. Ни визгов ребятни, ни добродушных посулов тётки. Только глухой стук издалека да пение утренних птиц.

Лукерья вернулась, но какая-то странная, растерянная. Волоча за собой ухват, села на лавку напротив меня, схватившись за лицо.

- Что случилось? - обеспокоилась я.

Тётка глядела на меня во все глаза, а потом молча показала в сторону окна.

- Там это… кажись, твой Николай пришел, - и она перекрестилась. А я вскочила и выбежала из дома. Где, забежав за угол, столкнулась лицом к лицу с Николаем. Он стоял, опираясь на палку. Улыбался. А я застыла не хуже Лукерьи.

- Полина Ефимовна, вы меня тоже крапивой отходите? Али на словах поругаете?

Губы у меня онемели, и я едва смогла вымолвить:

- На словах…

Сделав шаг вперёд, я коснулась пальцами его щеки, словно желая убедиться, что он точно не снится мне, как часто бывало. Николай накрыл мою руку у себя на щеке, прижал. Лицо его стало серьёзным.

Не знаю, сколько мы стояли так, глядя друг на друга. Кажется, у меня по щекам катились слёзы: я сразу этого не поняла. Только потом обнаружила, что лицо у меня мокрое.

А сейчас я разглядывала Бортникова, желая впитать в себя каждую его черточку. На уголке глаза шрам, раньше его не было. На щеках щербинки, наверное, от пороха. Я смотрела и думала: «Родной мой, любимый, самый красивый…».

- Полина! Что ж ты гостя держишь на улице?

Я очнулась, услышав голос Лукерьи. Сколько мы так простояли, что даже тётка не выдержала? Мы, кажется, даже не поздоровались.

- Пойдём… - потянула я Николая за руку.

Мы вошли в дом. Лукерья подёргала меня за рукав, чтобы я окончательно пришла в себя.

- Садитесь, садитесь. Чаёк вот, прянички… Проша, кыш с-под ног, не мешай!

Николай, обратив внимание на Прошку, рассмеялся. А тот, хрюкнув, потыкался в него пятачком, проверяя: будут ли гладить?

Посуетившись вокруг нас, Лукерья удалилась, забрав с собой Прошку.

- Пойду я квасу холодного на дом снесу, потом курочек проверю, козу ещё подоить… Ох, дел, ох, дел…

Мы посидели ещё немного молча, слушая, как тётка распекает во дворе Прошу, «через которого она когда-нибудь убьётся».

- Где же ты пропадал так долго, Коленька? - спросила я.

И завился разговор верёвочкой… Я ловила каждое слово Николая. Он словно заполнял ту неизвестность, в которой я жила весь этот год, гадая: где он, что с ним?

Николай рассказывал, как они держали оборону долгие месяцы. Потом разбили их полк, а самого его