Ее ужасная нечисть - Александра Черчень

Просто молодых идиотов обычно не впечатляет грамотка, где написано «Не трогать – национальное достояние». А возможные почести в среде сородичей за убийство последнего принца Ксилота – очень даже привлекают!

– А ты поздно, – с намеком отозвалась Пуся, наблюдая за хозяином желтым взглядом, в котором светилось любопытство.

– Ни о чем не жалею, – усмехнулся Кайшер и, опускаясь в соседнее с Пусиндой кресло, спросил: – Как результаты?

Не то чтобы декану сейчас хотелось думать о делах, но пришлось.

– Фейн написал тебе сочинение на три страницы. – Она кивнула на конверт с едва скрываемым восхищением. – Очень увесистое! Три страницы, Кайшер!

– То и трех строчек не дождешься, то вот так, – поморщился Кай, понимая, что эпатажность сородича ему уже начинает надоедать. – Ладно, что там?..

Пусинда передала конверт хозяину, тот сломал печати и развернул письмо.

Почерк у Фейна был каллиграфический – издевательски красивый, с завитушками, как будто у человека было абсолютно все время мира и он решил потратить его именно так.

Так… это ерунда, это тоже… а вот на последней хоть что-то по делу!

«Возлюбленному принцу, свету очей моих и последней надежде угасающей расы!

Прими скромный дар от недостойного слуги, который долгие годы скитался по землям северным в поисках подношения, достойного твоей царственной особы. Нелегок был путь, многие испытания пришлось преодолеть.

Сапфиры и алмазы, украсившие сей предмет, откапывались в шахтах трижды по десять лун лучшими горняками. После чего тридцать три луны шлифовались лучшими девственницами королевства, дабы стать достойными пусть и беглого взгляда вашего высочества. Некоторые из девственниц, говорят, плакали от счастья. Или от чего-то еще, я не уточнял.

Носи с честью. Или не носи – твое право, ты же принц.

Касательно собрания Круга – я буду присутствовать.

Также прибуду с визитом по более официальным вопросам, потому увидимся в академии Хармар.

С уважением и восхищением, покорнейший слуга богоподобного Ксилота, последнего из династии Аршавейнов,

Фейншар Таирос».

Пусинда, оказывается, уже успела размыться туманным облаком и висела над его головой, вчитываясь в послание. Но сейчас даже ругаться не хотелось с нечистью, которая имела слишком длинный нос и большое-пребольшое любопытство.

Кайшер дочитал. Помолчал. Положил письмо на стол и провел пальцами по переносице, разминая внезапно занывший нерв.

– Фейн, – сказал он тихо, и в этом имени прозвучало все: и усталость, и раздражение, и что-то похожее на сожаление, что они вообще знакомы.

Он открыл шкатулку.

Внутри, на бархатной черной подкладке, лежали носки.

Высокие, темно-синие, такого густого отлива, что в полумраке казались почти черными. По голенищам серебряными нитями была вышита вязь – узкая, плотная, с мелким шагом, и ее затейливые изгибы украшали драгоценные камни удивительной чистоты.

Кайшер взял один носок двумя пальцами, поднес ближе к лицу. Ткань оказалась плотной, приятной на ощупь, с легким шелковым блеском. Драгоценная вышивка мягко холодила пальцы.

– М-да, – выдохнул он.

Защитные руны. Сильные, мощные… такие ставят на доспехи или на полевые щиты. А не на… носки.

– Это же защитные руны. – Ухмара подалась вперед, разглядывая вышивку с нескрываемым восторгом. – Он подарил тебе носки с защитными рунами!

– Вижу.

Пуся уже вовсю разглядывала вышивку, водя кончиком пальца по серебряным нитям.

– Причем хорошие руны. Серьезные. – Она подняла голову, и в ее желтых глазах горел неприкрытый восторг.

– Вижу, – повторил он. Голос был ровным, но внутри уже закипало.

– Кай, ну ты понимаешь, да? – все не могла успокоиться нечисть. – Фейн заказал у мастера артефактные носки, расшитые сапфирами и алмазами, которые тридцать три луны шлифовали девственницы, – медленно, со вкусом произнесла она, как будто пробуя каждое слово на вкус. – Восхитительно, я считаю!

– Превзошел себя, – согласился Кайшер, кладя носок обратно в шкатулку. Серебро и камни блеснули в последний раз и скрылись под крышкой.

– Это лучшее, что он когда-либо делал! – Пуся уже откровенно хохотала. – Слушай, а может, надо проверить, что они умеют? Выйдешь в них на бой?

– Только в них, – мрачно сказал Кайшер, но в уголках губ уже дрожала усмешка. – Чтобы уж точно понять, на что способны.

Пуся захлебнулась смехом, схватилась за подлокотник кресла и едва не сползла на пол.

– Пожалей противников и возможных свидетелей! Хотя… если я буду точно знать место и время, то смогу продавать билеты и мы озолотимся!

– У нас нет проблем с деньгами.

– Это у тебя нет. А я, возможно, хочу себе… – Призрачная нечисть задумалась, рассеянно глядя в потолок. – Ну, например… платье. Красивое. Вот такое длинное, с вышивкой.

– Ты его не сможешь надеть.

– Это детали. – Она отмахнулась туманной рукой. – Или украшения! Вот у той аспиранточки твоей была красивая цепочка на шее, я заметила.

– И это ты тоже не сможешь надеть, – вздохнул профессор Эйдан.

– Кайшер, ты разрушаешь мечты.

– Я реалист.

– Одно другому не мешает. – Ухмара поджала губы и вернулась к размышлениям. – Хорошо. Тогда духи. Дорогие, с запахом моря. Я помню, как пахнет море: в том теле я жила на побережье и летом ходила к воде. Хотя нюхать я тоже толком не умею, – добавила она чуть тише. – В этом облике. Чувствую, но не так… не как тогда.

Она замолчала.

Кайшер не торопил. В гостиной стало очень тихо. Часы отсчитывали секунды. За окном птицы уже вовсю орали в кустах – рассвет взял свое окончательно.

– Море было теплым? – спросил он.

Она помолчала секунду, а после медленно заговорила:

– Очень, особенно летом. Но, знаешь, оно не сразу грело… вот ты приходишь на берег, снимаешь туфли и заходишь в волны по щиколотки. Сначала тебе прохладно, а после вода обнимает тебя, холодит и наконец равняется температурой с кожей. И тогда кажется, что ты и есть часть волны, которая почему-то все никак не может унестись вместе с остальной водой в открытое море.

Немного помолчав, Пусинда хрипло закончила:

– Я очень любила море. Мы с другой приютской девочкой собирали ракушки…

Голос окончательно оборвался, и ламир с сочувствием посмотрел на ухмару.

Ее воспоминания об утраченном были еще настолько свежи, что любой даже самый незначительный намёк на них отзывался болью.

Это проходит. Не сразу, через десятки лет, но вполне проходит вместе с тем, как эти самые прекрасные воспоминания тускнеют и замещаются новыми.

И вот ты уже смутно помнишь дворцы и сады Ламирии во времена ее расцвета и даже весь ужас послевоенного времени, когда эльфы и драконы прошлись по царству огнем и мечом. И после добавили еще и яда, чтобы окончательно поставить на колени некогда гордый народ, от которого отвернулось его божество.

Многоликий жесток.

– Ладно! Раз телесные удовольствия недоступны за неимением тела, то-о-о-о… – сказала Пуся, и голос ее снова стал легким, почти беспечным, –