Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой - Ирина Чеботарь

И зачем это моему сыну?

Ну да ладно, не помешает для расширения кругозора.

На чтении Алевтина с Ваней разбирали русскую народную сказку «Иван Царевич и Серый Волк».

Не помню такого в программе.

Но сказка очень хорошая, потому, я только порадовалась. Ваня, хоть и парень взрослый, а сказки обожает и я, к своему стыду, тоже.

Урок пения оказался не менее, а, может, и более странным, чем два предыдущих. Нина разучивала с Ваней некую диковинную, или, я бы даже сказала, дикую песню.

Ване за час удалось усвоить только первую строчку. Я попросила его похвастаться музыкальными успехами, и он мне выдал такую сумасшедшую какофонию звуков, что первое мгновение я с выражением безотчётного ужаса таращилась за окно.

Думала, в лесу пожар начался, и звери бегством спасаются. Когда поняла, что источник воплей глотка моего дражайшего сына, чуть со стула не рухнула. И помыслить не могла, что человек способен одновременно и волком выть, и птицей щебетать, и медведем рычать. Прислушавшись, я уловила торжественную вибрацию, будто бы исполнялся гимн некоему языческому Богу. В какой-то момент мне даже захотелось бежать в чащу и кричать всем встреченным деревьям птицам и зверью: «Мы с тобою одной крови! Ты и я!» (помните, как в «Маугли»?).

Растроганная и обескураженная, я подскочила к окну, воззрилась на небо и была потрясена неслыханным видением: множество радуг гигантскими арками поднимались от горизонта насколько хватало глаз, солнце пылало причудливым, несвойственным ему сиянием – почти осязаемыми переливами меди, серебра и золота, перины облаков заполняли пространство между светилом и верхушками радуг. Каждое имело свою чёткую форму буквы неизвестного мне алфавита. Потерев глаза и убедившись, что ничего не изменилось, я поплелась на место. Ваня прекратил петь свою длиннющую первую строчку, и мы ещё долго сидели, ни о чём не говоря.

- Тётя Нина сказала, что у меня уникальный слух. – Сказал Ванечка через какое-то время.

- И голос тоже. – Прошептала я, ещё не окончательно пришедшая в себя.

В остальном день прошёл спокойно. Я освободила три книги, могла и больше, но боялась вчерашнего неудачного опыта.

Не помню, сколько раз я открывала тумбочку и с чувством не искупаемой вины осторожно перелистывала проложенные салфетками страницы «Быть, или не быть». Листочки разгладились, но пластырь держался крепко. Хорошо я саданула бедняжку, тяжело она, сердешная, заживает.

Всякий раз я одёргивала себя за такие мысли. Как бы я не любила книги, они не люди, они всего лишь бумага. Их в день по всему миру миллионы рвётся и сжигается. Что ж теперь? Но проходила минута-другая и я снова бралась за ручку стола, искреннее сожалея, что причинила боль книге.

Ваня во время этих моих покаянных визитов в нутро стола, отвлекался от своих дел и ждал. Когда я расстроено качала головой, он вздыхал и принимался за работу. Сынишка мой разлепил всего одну книгу и с увлечением прочёл её от корки до корки, чем меня сильно удивил.

Что я дома только не делала, лишь бы приучить его к чтению, а он всё стремился на улицу, или к телевизору.

***

Дежурить на ночь осталась Алевтина. Я с лёгким сердцем прибрала на рабочем столе и, взявши Ваню за руку, поспешила на выход из библиотеки. Галя уже ждала нас на ступеньках, весело переговариваясь с подружками.

Ваня, заметив девушек, выдернул ладошку из моей руки и приосанился. Понятно, теперь он ребёнок только наедине со мной, на людях он мужик.

Что ж. Это его воля, его право.

Дома я, наконец, разобрала чемоданы. Но, первым делом, постояла у иконы, от души помолилась. Пообещала, что обязательно выучу хотя бы одну молитву. Напоследок расцеловала Марию и её малыша, уверила, что когда Христос вернётся, я не позволю его снова распять. Этого больше не повторится.

Перекладывая одежду и другие вещи в шкаф, я дивилась маминому умению втискивать в ограниченное пространство огромное количество необходимых предметов. Она ничегошеньки не забыла, и лишнего я не нашла. Мне бы обзавестись таким талантом. Одежда оказалась подобранна с точным учётом нынешней погоды и с расчётом на близящееся потепление. Зубную пасту и зубные щётки, крем для рук и крем для лица (другой косметики не признаю), несколько серебряных украшений (из металлов ношу только серебро и медь), и прочую важную дребедень мама уложила в отдельные кулёчки.

На дне одного из чемоданов я нашла пакетик с письмами мужа и красную, аккуратно сложенную косынку, он носил её на шее. Я прижала лёгкую материю к губам и носу. Это странно, но косынка всё ещё хранила его запах. Она, как и моё сердце, оказалась не в состоянии отпустить своего хозяина, моего любимого. Боже мой, я готова всё ему простить, лишь бы вернулся.

- Мама, помнишь, ты обещала мне подарить папин платочек? – Ваня возник перед моим лицом, и я с трудом подавила вырывающиеся на свободу слёзы.

- Ну да, было дело, – призналась с неохотой.

Я растерянно взирала на сына. И как это он умудрился войти так неслышно? Ещё минуту назад он катал бревно вокруг избы, прилаживая его то под одно, то под другое окно так, чтобы удобно было заглядывать внутрь дома. Только что я грозила ему пальцем (по мельканию довольной сыновней головы за стеклом, я сделала вывод, что бревно шатается и, неравён час, рухнет вместе со своим любопытным пассажиром).

Косынка перекочевала к моей груди. Это непроизвольное движение, как явное и неприкрытое свидетельство недоверия, заметно смутило Ваню. Я же, глядя, как он сник, задумалась.

Разве потеря мужа только моя боль?

Он был Ваниным отцом. Значит, Ваня, равно как и я, имеет право на владение частичкой материальной памяти об отце.

- Возьми. – Я уверенным жестом оторвала косынку от сердца.

- Ты не бойся, мама, я сохраню её. – Он принял клочок материи, как драгоценность.

- Я и не боюсь. Просто никак не привыкну, что ты уже большой у меня. – Помогая Ване завязывать косынку, я поглядела на часы. Шесть пятнадцать. Что-то Пенелопа Витальевна на урок опаздывает.

- Тук-тук. Дома кто-то есть? – Поинтересовался директорский голос из коридорчика.

- Беги на урок.

Ваня поспешил к Пенелопе Витальевне. Хлопнула дверь. А через миг я увидела за окном директрису, втиснутую в шерстяной спортивный костюм. Моя начальница увлечённо размахивала