Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Полно вам, девы, зубы скалить да песни петь! — звонко крикнула она. — Посмотрите, что у нас в руках! Это живая вода Великого Полоза, хозяина здешних недр! И коли вы не вернёте нам казачьи тела на поверхность, Полоз разгневается. Он повернёт подземные ключи, высушит ваше озеро до самого дна, и останется от вашего омута лишь сухая, растрескавшаяся глина!

Русалки испуганно зашипели, заплескали хвостами, поднимая тучи брызг. Слово Змеиного Царя имело в тайге абсолютную власть, и спорить с его волей озёрные духи не смели. Старейшая из русалок, с лицом белым, как лилия, подплыла ближе к берегу.

— Ладно, ведьмачья дочка, — злобно прошипела она. — Твоя правда. Забирайте своих утопленников. Всё равно от них мало толку — лежат как брёвна, не поют, не пляшут. Но живую воду мы себе не возьмём, она для нас — чистая смерть, калёное железо! Сами их оживляйте!

Русалки дружно нырнули в глубину. Несколько минут озеро оставалось спокойным, а затем вода вновь забурлила. Озёрные девы, слаженно толкая бледными руками, вытащили на песчаную отмель три неподвижных человеческих тела. Это были пропавшие казаки из станицы: Медвежатник и два его товарища. Они лежали на мокром песке, синие, застывшие, без единого признака жизни.

Как только русалки скрылись в глубине, Аглая и Арсений бросились к лежащим казакам. Арсений бережно достал из сумы заветную бутыль, откупорил деревянную пробку. Голубое свечение живой воды озарило бледные лица утопленников.

— Начинай с Медвежатника, — скомандовала Аглая, растирая холодные руки. — потом молодой, душа у него чистая, ему легче будет вернуться.

Арсений приподнял голову Медвежатника и капнул ему в приоткрытый рот ровно три капли светящейся влаги. Тотчас же по телу мужчины пробежала судорога. Вода в бутыли заметно убыла. Казак тяжело, с хрипом вздохнул, из его горла хлынула озёрная вода, и он открыл мутные, ничего не понимающие глаза.

Затем ведьмак подошел к двум другим казакам. Аглая в это время принялась яростно растирать их тела сухой ветошью, помогая прогнать омутный хлад из жил. Арсений бережно, стараясь не пролить ни единой капли, разделил остаток живой воды Полоза между ними. Целебная влага скользнула в пересохшие рты.

Сила Змеиного Царя сделала своё дело. Казаки один за другим зашевелились, закашлялись, выплёвывая озёрную тину и возвращаясь к жизни. На берегу они развели костёр из сухой лиственницы и ведьмачьих трав, чтобы хорошенько обсушить и высушить спасённых.

Через час все трое уже сидели у огня, полностью обсохшие и согретые, но взгляд каждого из них был блуждающим и пустым. Аглая достала из мешка остатки дорожных припасов — запечённое мясо и лепёшки, кои они взяли из дома, и накормила их. Казаки жадно, молча набросились на еду, словно не ели несколько недель. Однако на все вопросы Арсения они лишь качали головами.

— Ничего не помним, — хрипло выдавил один из них, уставясь на огонь. — Помню, как в лес пошли… А дальше — темнота, холод и будто музыка какая-то в ушах звенела. Как здесь оказались — бог весть.

Омутный морок русалок начисто стёр из их памяти дни, проведённые на дне озера. Они не помнили ни русалочьих ласк, ни страшного подводного царства. Для них всё это было лишь долгим, тяжёлым сном без сновидений.

Путь назад до казачьей станицы занял весь остаток дня. Ожившие казаки шли ходко, но молча, всё ещё не до конца придя в себя от пережитого. Впереди всех уверенно шагал медвежатник. Он лучше других чуял дорогу к родному дому, и в его глазах уже горела радость скорой встречи с близкими.

К станице они подошли, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая бревенчатые избы и купола местной церкви в багровые тона. Медвежатник, обогнав остальных, первым ворвался через раскрытые станичные ворота.

На площади у кабака и правления в этот час всегда собирался народ. В тот момент в станицу вернудся немой.Завидев его, казака которого уже считали погибшим и помянули на кладбище, бабы всплеснули руками, а мужики побросали свои телеги.

— Глядите-ка! Живой, шельма! — раздались удивлённые возгласы.

Станичники обступили мужчину, радовались, хлопали его по плечам. Мать его с плачем упала сыну на грудь. Однако общая радость длилась недолго. Старые, бывалые казаки быстро заметили, что немой вернулся один, а взгляд его остаётся странным и отрешённым. Поняли станичники далеко не всё — немота парня не позволяла ему объяснить, где остальные и что стряслось в тайге.

— А остальные-то где? Где двое других? Где купец Ветров? — сурово вопрошали из толпы. — Неужто бросил товарищей?

В станице тут же поднялся гул. Кто-то радовался чуду, а кто-то начал ругаться, подозревая недоброе и обвиняя вернувшегося парня в трусости. Но тут в ворота вошли Аглая, Арсений и еще трое казаков. Шум мгновенно стих, сменившись гробовым молчанием. Вид вернувшихся из мёртвых казаков внушал робкий страх. Люди расступались перед ними, крестясь и шепча молитвы.

Чтобы избежать лишних расспросов на улице и успокоить разбушевавшуюся станицу, Аглая, ведьмак Арсений и три спасённых казака отправились в местный кабак. Там, за крепким деревянным столом, собрались станичные старшины и близкие родственники пропавших. Перед ними выставили кувшины с квасом и хлеб.

Казаки сидели в кабаке, постепенно приходя в себя под воздействием тепла. Они честно рассказали станичникам всё, что могли, и объяснили, где находятся остальные участники похода, подтвервив, что купец Илья Ветров остался в тайге, но жив.

После этого разговора, устав от шума и людских пересудов, Аглая, Арсений и пришедшие с ними казаки разошлись по домам. Аглая и ведьмак отправились к нему домой — в крепкую избушку на краю станицы, где Арсений жил и держал свои сушёные травы.

Там, дома у ведьмака, Аглаю встретила мать. Женщина наконец дала волю слезам, обняла её и принялась причитать, рассказывая, какого она страху натерпелась за всё это время, пока они ходили в гиблое урочище.

— Доченька моя, Аглаюшка… Какого же я страху натерпелась, пока вы в тайге были! — плакала женщина, гладя Аглаю по волосам. — Ночами не спала, всё казалось, что волки воют под окнами, да нечисть лесная в двери стучится. Думала, и тебя потеряла, и отца твоего батюшку… Расскажи ты мне, ради бога, живой ли он? Где Ильюша мой?

Аглая мягко отстранила мать, усадила её на лавку у тёплой печи и сама села рядом, взяв её за натруженные руки. В этот момент в ней снова заговорили одновременно две души: сострадание купеческой дочери и холодная, точная уверенность геолога, знающего законы подземного мира и