Лишняя дочь или шухер в монастыре. - Людмила Вовченко

дома, который приносит доход не вам.— Я не спорю. Но было бы благоразумно дать мне время.— Сколько?Он оживился.— Два месяца.Ливия расхохоталась.Громко. Без всякой вежливости.Купец моргнул.— Что вас так рассмешило?— То, как быстро вы перешли от “не хотел причинять неудобство” к “отдайте мне ещё два месяца задаром”.— Не задаром. Я продолжу платить.— По старой цене?Он развёл руками.— Мы могли бы обсудить…— Нет, — сказала Ливия.Он замолчал.— У вас есть десять дней, — продолжила она. — За это время вы вывозите свой товар с первого этажа, оставляете дом чистым и сдаёте мне ключи. Если хотите сохранить комнату над лавкой на соседней улице — возможно, я ещё подумаю, стоит ли вам её рекомендовать.Купец впервые по-настоящему посмотрел на неё.Не как на юную хозяйку.Как на проблему.— Десять дней слишком мало.— Для медленного человека — да. Для жадного — в самый раз.— Вы слишком резки, синьора.— А вы слишком надеялись, что я окажусь дурой.Он хотел что-то ответить, но Адриано сделал шаг вперёд.Не резкий.Не угрожающий.Просто шаг.И этого оказалось достаточно.— Синьор Ренье, — сказал он спокойно. — У вас есть десять дней. Бумаги составлены. Если вам нужен свидетель, я сам засвидетельствую передачу ключей и вещей.Купец поджал губы.— Вы лично ведёте это дело?— В данный момент — да.Вот теперь тот понял, что торг уместен только в пределах, которые ему очертят. И что давить на юность, красоту или «женскую слабость» не получится.Он вздохнул.— Хорошо. Десять дней.— Прекрасно, — сказала Ливия. — Вот и договорились.Когда купец ушёл, недовольный и значительно менее круглый в плечах, Бенедетта кивнула с уважением.— Неплохо.Ливия довольно вздёрнула подбородок.— Я же говорила.— Но если бы он начал давить сильнее, — заметил Адриано, — вы бы сейчас уже поссорились так, что пришлось бы звать нотариуса прямо к ужину.— И что?— Ничего. Просто я рад, что мне не пришлось его выставлять за шиворот.Ливия повернулась к нему.— А вам хотелось?— Немного.— Почему?Он посмотрел на неё ровно.— Потому что он смотрел на вас так, будто уже считает, что сумеет вас обмануть.Она несколько секунд молчала. Потом медленно улыбнулась.— Вы всё-таки собственник.— Нет.— Да.— Это называется предусмотрительность.— Это называется мужское самолюбие.Бенедетта решительно поставила на стол кувшин с вином.— Выпейте оба. Иначе вы до ночи будете выяснять, кто из вас прав, а мне ещё хлеб на завтра месить.На следующее утро они пошли к нотариусу.Равенна проснулась влажной, холодной и шумной. Рыночная улица уже кишела людьми. У рыбных рядов пахло солью, водорослями и блестящей чешуёй. У булочников — тёплой коркой и кунжутом. У ткачей — мокрой шерстью, красителями, льняной пылью. Из мастерской сапожника доносился запах кожи и смолы. Сверху из открытых окон сливали воду, ругались, вытряхивали коврики, перекликались через улицу.Ливия шла рядом с Адриано, высоко держа голову, и ловила на себе взгляды.Интерес.Оценка.Любопытство.На ней было тёмно-синее платье и серый плащ с хорошей подкладкой. Не монастырская одежда. Но и не нарядная. Молодая женщина с деньгами, бумагами и мужчиной рядом — этого уже хватало, чтобы город начал думать.— Вам нравится, что на вас смотрят? — спросил Адриано, не поворачивая головы.— Нет.— Лжёте.— Мне нравится, что они не понимают, кто я.— А вы сами понимаете?Она посмотрела на него.— Сегодня — чуть больше, чем вчера.Он кивнул, как будто этот ответ был ему понятен.Нотариальная контора располагалась в старом кирпичном доме рядом с церковью святого Виталия. Внутри пахло воском, чернилами, старой бумагой и сырой шерстью людей, пришедших с улицы. Узкие окна давали мало света, зато в комнате горели две лампы. За длинным столом сидел нотариус — сухой старик с редкими волосами, длинными пальцами и лицом человека, который провёл всю жизнь в окружении чужих секретов и давно перестал считать это чем-то необычным.Он посмотрел на Ливию поверх документа.— Значит, вы и есть синьора Ливия ди Верделли.— Да.— И хотите вступить в права владения домом и доходами с двух торговых судов.— Хочу.— А раньше не хотели?— Раньше мне не слишком давали хотеть.Нотариус моргнул. Потом уголок его рта дрогнул.— Прямой ответ.— Я дорожу временем.— Похвально. Бумаги ваши в порядке, — сказал он, перелистывая записи. — Подписи опекунов есть. Свидетельство возраста есть. Подтверждение от канцелярии есть. Ваш сопровождающий…Он поднял взгляд на Адриано.— Вы берёте на себя ответственность за дорогу до Римини и обратно?— Да.— По службе?— Частично.Нотариус опять едва заметно усмехнулся.Ливия сделала вид, будто ничего не заметила. Адриано — тоже.— Что ж, — сказал старик. — Тогда осталось оформить фактическое вступление в управление домом и отправить извещение управляющему по судам.Ливия села за стол.Ей подали перо.Пальцы вдруг стали слишком лёгкими.Чернила слишком тёмными.Мир — слишком реальным.Она посмотрела на свободное место под строчкой с именем.И вдруг очень ясно ощутила: вот сейчас. Сейчас не монастырские мечты. Не разговоры. Не планы. А настоящая точка, где её жизнь переворачивается окончательно.Перо чуть замерло над листом.— Что? — тихо спросил Адриано.Ливия бросила на него короткий взгляд.— Ничего.— Лжёте.— Молчи.— Не могу. Вы сейчас убежите.Она повернула голову так резко, что нотариус поднял брови.— Я не убегаю.— Тогда подписывайте.— Самодовольный.— Испуганная.Вот тут она разозлилась по-настоящему — и это спасло. Потому что злость всегда была для неё удобнее страха.Ливия наклонилась и уверенно вывела своё имя.Чернила чуть блеснули на свету.Нотариус посыпал подпись песком, стряхнул лишнее, подвинул следующий лист.— Поздравляю, синьора. Теперь вы — полноправная хозяйка этого дома.Она выдохнула.Медленно.Спокойно.— Хорошо, — сказала она. И сама услышала, как странно звучит это простое слово в такой момент. — Очень хорошо.Адриано молчал.Но когда они вышли на улицу, он вдруг сказал:— Вот теперь вы действительно стали опасны.Ливия повернулась к нему прямо посреди улицы, где пахло дождевой грязью, хлебом и ослиным потом.— Почему?— Потому что теперь у вас есть деньги, дом, документы и характер. Это слишком много для одного человека.— Для мужчины — нет.— Для мужчины — привычно.— А для женщины?Он посмотрел на неё долго.— Для женщины вроде вас — особенно.И вот в этот момент ей опять стало слишком хорошо. Не от денег. Не от дома. А от того, как именно он это сказал. Без снисхождения. Без умиления. Без попытки сделать ей скидку на красоту или возраст.Как равной.Это было почти опаснее прикосновения.Вечером того же дня они поднялись на крышу дома.Не высоко — всего лишь плоская часть над кладовой, куда Бенедетта велела вынести сушиться две связки белья и откуда открывался вид на соседние крыши, колокольню и тонкую полоску бледного неба над городом.Равенна в этот час была серо-золотой. Где-то