Маленькая хозяйка большого дракона - Марианна Красовская

— за малый рост. Представила тонкого беловолосого мальчонку среди деревенских смуглых и кудрявых крепышей, зажмурилась. Кто научит его защищаться? Сын у нее будет один, ни братьев старших, ни отца, ни деда хотя бы рядом. Коровы вон одни и козы. Нет, так не пойдет. А и сама Дашка чему сына научит? Навоз убирать за поросем и блины печь?

Видно, правду она сказала Гриньке: в город надо подаваться, там всякого странного люда много, пальцами тыкать в «нетакого» не будут. Да и школы там есть, и даже университеты.

Вот. Неча Данькиному сыну в деревне жить. По праву рождения своего он дракон. Великий. Волшебный. Коли ей небеса доверили особенного ребенка, то нужно сделать все, чтобы вырастить его достойно.

Конечно, тут еще расчет на то был, что успешный отрок ее потом не забудет, о матери позаботится. Будет вон магом придворным, глядишь, и Дашку в дом свой большой и красивый возьмет с внуками няньчиться. Поэтому надо вот сесть и посчитать, сколько у нее денег. Хозяйство жалко только, как все это добро бросить?

24. Животворящий пендель

Оказалось, что Гринька — это еще цветочек. В смысле, первый пришел. Самый умный. После него Дарьянку посреди улицы попытался словить Янек, сын старостин. Дарьяна его терпеть ненавидела еще с самого детства. Уж как он ее шпынял, как дразнил — и за рост ее малый, и за нрав противный. Бывало, и грязью швырялся, и вообще…

А тут вдруг вокруг нее вертеться начал — да в рубахе расшитой, в портках полосатых, сапогах блестящих. Одно слово — петух.

— Слышал я, Дарьяна, шта твой дракон сбежал от тебя? Не снес твоего нрава кроткого да молчаливого?

— Шел бы ты, Янек, — спокойно ответила Дара, прищуриваясь. Знала, что с этим лучше не спорить. — Вона какой ты нарядный, небось дела у тебя важные?

— А то ж! К тебе и шел, ягодка моя!

Так. Дело явно пахнет жареным.

— Какая я тебе ягодка?

— Переспелая, — хмыкнул Янек, нагло ее осматривая с ног до головы. — И червивая. Но ничо, я не гордый, готов и такую взять.

— Не ври мне тут, — мотнула косами девица. — Так прямо и скажи: хозяйство мое нравится, свиньи да куры?

— И банька еще, — осклабился Янек, не позволяя ей пройти. За руки не хватал пока, знал, что Дашка начнет орать как оглашенная. — Да и вообще… говорят, дракон твой несметные богатства в подполе успел сложить.

— А не лопнешь? — удивилась Дарьяна. — Чего это я вдруг должна с тобой делиться?

— А с того, что ладно ты девка боевая, а щенок у тебя родится — знаешь, мелкие — они вечно во всякие ямы падают… болеют много… в речках тонут, в лес сбегают… еще свиньи сожрать могут.

Дарьяна побелела.

— Ты сейчас мне угрожаешь? — очень тихо спросила она.

— Ни в коем случае. Забочусь о тебе, дуре. Коли не вернется твой… муж, — слово это он просто выплюнул с презрением, — то гляди, как одна-то уследишь за всем? Да и вообще… что за мужик такой, что ребенка своего оставил, а? Как отец твой, на него похожего искала?

Этого Дара уже стерпеть не сумела. Завопила как чайка, все слова вспомнила ругательные и даже те, которые от Гвидона слышала. Замахала своей корзиной — яйца во все стороны разлетелись. Что-то на землю попадало, что-то об голову этого скорбного умом разбилось. И ничего, что роста в Дарьянке полтора вершка, корзиной она его лупила так, что тот весь съежился.

— Дура девка, — шипел только, даже не пытаясь ее оружие отобрать. — Ничего, погоди у меня. Я к тебе по-хорошему пока, но ты ж не поняла этого, да? Ну так и по-плохому будет!

— Ах ты ж герой, портки с дырой, — заорала девушка. — Шо, бабе брюхатой угрожать вздумал? Ну вперед, богатырь! Небось, когда Гвидон тут был, дорогу ему перейти не смел, а с бабами да дитятями вона какой смелый! Ты еще стариков иди побей да с курицами повоюй!

Янек молча у нее корзину вырвал, оземь швырнул и глазами сверкнул зло. Запомнил. Отомстит. За себя Дарьяна не боялась, а вот слова про ребенка запомнила.

— Ну шта повылупились? — рыкнула она на выбежавших из домов соседей. — Как зыркать, так вы все мастера, а как защитить девушку — так хвосты поджали.

Понимала, что зря ругается — никто ни со старостой, ни с его сыном единственным спорить за нее не станет. Даже родня ее единственная, тетка Маланья, в сторонке промолчит. Потому как раз встрянет — а потом староста на ее же мужа укажет, когда придут спрашивать, кто рыбу в нерест ловил или белок стрелял на шкурки. И что с того, что каждый ловил? Виноватого нужно найти хотя бы одного, чтобы заплатить штраф.

Нет, правильно она придумала: надобно уезжать в город. Здесь ей теперь жизни не будет. Слишком уж она простая теперь добыча, а защитник ее единственный пока в животе у нее. Да и не скоро вырастет еще.

Подняла корзину с земли, огляделась и поплелась обратно в свой двор.

Куры, утки… птицу продать можно прямо деревенским, на них не раз соседи заглядывались. Лошадь… вот тетке отдаст. Не жалко. Поросят на базар свезет прям на этой неделе. Что остается? Дом, двор, баня. Ну, уж тетка присмотрит. Коли сдюжит Дарьяна, уцепится за жизнь городскую, так славно. Потом кто-то из Маланьиных детишек жить там будет.

А по всему выходило, что сдюжит. Денег ей м-м-муж ее пропащий оставил много. Очень много, она считала. Да не медяки, а полновесное золото. Если не думать про то, что он по сути ей за всю их недолгую жизнь заплатил, словно гулящей девке, то ей даже с дитем хватит до самой смерти и еще останется. Ну, это она так посчитала. А даже если и расплатился вот так за их ночи сладкие, то дурак он, вот и все. Это ей впору платить ему было. В конце концов, она с него поимела гораздо больше, чем он с нее. И хозяйство наладил, и женихов отвадил, и ребенок опять же. Одна она больше никогда не будет.

Мужики ей не нужны, да и никогда особо нужны не были, а уж после Гвидона и смотреть на других тошно. Стало быть, ни о каком другом браке речи не будет никогда. А семья у нее есть теперь, она да сын. Вот и славно, и вовсе она не плачет о своем муже, просто соринка в глаз попала.

Дарьяна