Хозяйка уездного города - Дия Семина

— Шурочка, ты дома?

— Да, Алёша, думала, ты где-то бегаешь?

— Бегал, да теперь вот хозяйке в огороде помог, воды с Васяткой в баню натаскали, да золу на щёлок просеяли и замочили. Скоро большая стирка у тёти Марии, вот и помогаю.

Мне вдруг стало так приятно, эти пироги не просто так образовались, не за здорово живёшь — они заработаны честным трудом брата.

— Котик мой, какой ты у меня взрослый, а я уж села и жую, прям стыдно, садись скорее, я только пришла, весь день считала, писала, голова как чугунок.

Алёша хмыкнул и присел за стол напротив, он умылся в бане, волосы мокрые на лбу, но в рубашке старой, той, какую ему ссудили соседи. Новое аккуратно лежит на его постели.

— Я-то обедал, а ты, поди, нет.

Пожимаю плечами, в этом он абсолютно прав, даже добавить нечего. Но у нас есть очень важная тема для разговора, какую я тут же и озвучила, как только прожевала да запила очередной кусок вкусного пирога. Алёша никогда не отказывается от еды, вот и сейчас соблазнился, взял кусок знатной кулебяки и с аппетитом откусил.

— А расскажи мне, пожалуйста, про нашу тётку из столицы. Видать, меня тоже хорошо стукнуло в реке, и я почти всё помню, но только не её. Она у нас вредная? Как зовут, и вообще, как так получилось, что я вышла замуж за этого Гончарова? Это ведь она меня сосватала.

Алёша даже живать перестал. Видимо, не самые приятные у него воспоминания о нашей «тёте».

— Марфа Степановна, она сестра нашего батюшки. Вредная, вреднее Леонида Марковича, его матушки и братца, думал, ты помнишь. Такого человека не забыть, она в дурном сне мне частенько приходит. От лицея она-то ближе живёт, я бы к ней и мог обратиться, но она продала тебя, за то, что муж-то обещал за меня платить ей…

— Японский городовой! Он, в смысле, Гончаров, наверное, и платил за мои работы. Она должна была перечислять деньги за твоё содержание, а всё заныкала самым подлым образом. И если Гончаров напишет ей письмо, она тотчас примчится, снова попытается нас обобрать. Ведь теперь у меня есть должность и какой-никакой доход. Вот теперь понятно, почему Шурочка, ну то есть я, терпела эти годы. Действительно, проданная в рабство собственной тёткой.

У меня в памяти вдруг начало всплывать кое-какое г… иначе и не назвать наше с ней общение. Она затюкала и Шурочку, и Алёшу.

— Да, ты хотела на вольные хлеба, да она подсуетилась, чтобы нас и дома лишить.

— Та-а-а-а-ак! С этого места подробнее! Это в каком таком смысле дома? У нас в столице дом есть?

Аппетит пропал окончательно, почему у меня ни единой мысли на этот счёт не было? Возвращаю пирог на широкую деревянную тарелку, отряхиваю руки и поднимаю брови вверх, намекая на то, что готова внимательно слушать.

— Я маленький, всего не знаю, но дом батюшки, он, как помер, так дом завещал мне, тебе и тётке как нашей опекунше.

— А дом в столице? Крепкий?

— Два этажа каменных и деревянная надстройка, она верхний-то этаж сама заняла, и мы там ютились, а внизу, наверное, квартиранты. Я же не помню, три года прошло. Но дом добротный, получше, чем тот, в каком ты с мужем-то жила. Может, уж в залоге, наша тётка-то не особа расторопная в делах, попросту глупая и жадная…

У Алёши в голосе вдруг снова проявились взрослые мужицкие интонации, в них всё, как во взваре, и нотки обречённости, и разочарования, и ответственности за собственную судьбу. Он кажется, уже смирился со всем, и с потерей отчего дома, и с невозможностью продолжать образование. И мне ужасно страшно за него, страшнее, чем за себя. Мальчик в шаге от того, чтобы надломиться окончательно и утратить веру в людей.

Долго смотрю на него, и принимаю не самое простое решение, приоткрыть ему правду о нашем положении дел.

— Послушай, мы сейчас в эпицентре, ну проще говоря, мы сейчас на самом пике проблем. Но я уже вижу свет и счастливое разрешение всех неприятностей, нас будут провоцировать, запугивать, шантажировать, говорить гадости и Гончаров, и тётка, потому как они привыкли жить за наш счёт. Но это скоро закончится. Обещаю, что я решу все проблемы, но ты должен мне пообещать, что, если даже тебя напугают возвращением в лицей, а тётка и Гончаров именно этого будут добиваться, но ты не сбежишь от меня. Я тебя не отдам. В самом крайнем случае я попрошу позаботиться о тебе нашего городничего, он человек очень надёжный, спокойный и честный. Поклянись!

Алёша нервно проглотил кусок пирога, не успев доживать, и тоже уставился на меня не моргая. Осознаёт непростые слова, долго сидел и, наконец, со вздохом произнёс:

— Клянусь, я не сбегу от тебя и не оставлю, и если случится какая-то оказия, то непременно обращусь за помощью к нашему городничему.

Улыбаюсь.

— Вот и молодец. Доедай, сейчас устроим тебе стрижку, ходишь заросший, это неприлично для будущего инженера. Я, в свою очередь, клянусь, что ты получишь образование и поступишь в университет, я не я буду, если не добьюсь этого.

— Мосты хочу строить.

— Вот в эту субботу и начнём.

— А тётку к себе селить не будем, если она вдруг приедет?

— С чего бы её селить у нас, пусть живёт с Гончаровым, они друг друга стоят.

Алёша рассмеялся:

— Они друг друга отравят в первый же день, и тем все наши проблемы разрешатся.

— Гениальный план. Очень надеюсь, что так и будет. Доел? Пойдём стричься.

Мы устроились на небольшом крыльце, пока светло, я начала стричь своего братца, не слишком хорошо туповатыми ножницами получается, но вдруг увидела новую для себя перспективу, а не открыть ли мне здесь цирюльню. Даже без оклада градоначальницы я на стрижках на жизнь заработаю. А если потеснить тётку в столице…

У меня появился боевой, запасной, и весьма оптимистичный план на неспокойное будущее, ведь я когда-то в молодости работала парикмахером, пока училась на заочном. Сделала Алёше очень стильную стрижку «боб», длинная чёлка набок, красивые виски и объёмный затылок. Внука так постоянно стригла, руки сами и справились.

Показала первому клиенту в небольшое зеркальце, и он разулыбался, довольный, как наша Жучка:

— Это как будто не я, как ты красиво стрижёшь, так у нас и самые богатые мальчики не ходили.

— Ты теперь брат градоначальницы,