Аморальный - Алайна Салах

— Да, — чеканит и котомку свою дешманскую на плече одёргивает. — Но если тебе сложно, то не надо. Я вполне справлюсь сама.

То ли день у неё стремный выдался, то ли кольцо за ночь разонравилось, но как будто откат со вчерашнего дня случился. Дерзкая, что пиздец. А я-то уже порадовался, что обмякла, и планов настроил.

— Не рычи давай, — говорю и на дверь киваю. — Довезу, конечно. Заодно расскажешь дорогой, что там у тебя с маманей.

42

Ехать с ней с такой не то, чтобы по кайфу. Букет она приняла, губами из вежливости дёрнула и всю дорогу теперь в окно пялится. И нитка та красная, кстати, при ней до сих пор. Реально, по ходу, верит, что удачу приносит.

— Ну и чего, так и будем молчать? — спрашиваю. — Мы вроде в больничку едем, а не на похороны.

— Твой юмор сейчас не очень уместен, — отрезает и снова зыркает в окно.

Блядь, что-то она перегибает. Дианка только после двух лет спанья жопа к жопе стала так выёбываться. Она мне никто, по сути, чтобы хуёвое настроение на ровном месте терпеть. Цветы притарабанил, в тачку посадил и везу её за три пизды без особых перспектив на случку. Для того, что я это терпел, меня чем-то позабористее надо приручить, чем словом поддержать разок и вареником сверкнуть.

Окно приоткрываю и новости погромче прибавляю, чтобы себя отвлечь.

— Извини, Костя. Я просто за маму переживаю, поэтому на взводе, — говорит и за локоть меня трогает. Видать, чухнула, что бешусь.

После такого меня как обычно сдувает. Я так-то не против бабского мозгоёбства, но в меру и не когда я и так ради неё напрягаюсь.

— А чего переживаешь? Может, в курс дела введёшь?

Она молчит, то кольцо теребит, то нитку. Потом вздыхает и давай вываливать.

— У мамы курс химии был два месяца назад. Лежит сейчас в реанимации. Мне даже заходить туда нельзя, потому что иммунитета у неё совсем нет и велик риск инфекции. Либо по телефону общаемся, либо через стекло. Всё, что приношу, только через медсестёр передаю. Сегодня позвонили — ей хуже стало.

— Рак у неё, что ли? — спрашиваю.

— Не совсем. Острый лейкоз. Это когда костный мозг перестаёт вырабатывать здоровые клетки крови. Она заболела два года назад. После облучения наступила ремиссия. Мы так радовались… Но через полгода диагноз вернулся, к сожалению.

Из сказанного понимаю только, что у её мамани полная жопа со здоровьем. Химия — это пиздец. Я на дядьке насмотрелся. Тощий, блядь, стал, серый и жрать ничего не мог.

— Ну, а врачи чего говорят? Прогнозы какие?

— Говорят, что ещё молодые, и надеются, что организм справится. Если нет, то нужно делать трансплантацию. Жить с этим очень тяжело. Мама у меня одна, понимаешь? Кроме неё вообще никого.

Сказала это и снова к окну отвернулась. Может, пореветь надо — хер знает.

Мне такие истории поперёк горла. Сразу появляется порыв вписаться, потому что жалко её. Не мать больную, а Эмму, ясен хер. Маманю-то я не видел, а она вон, рядом сидит. Только по опыту дядькиному знаю, что бабки и связи не всегда спасают. Батя, помню, кого только не напряг и кому только на лапу не сунул, а тот один хер сгорел.

— Врачи-то нормальные у неё?

— Да, — сипит. — Хорошие. И отделение гематологии лучшее в стране.

— И сколько ты уже на её лечение пашешь?

— Как повторно заболела. Сначала думала, что месяца два поработаю и вернусь в университет. — Она поворачивается и гримасничает жалобно. — Но в этот раз всё сложнее как-то. Потому, видимо, и затянулось.

Через полчаса подъезжаем к больничке. Я её на парковке высаживаю, а сам прусь в минимаркет. После разговоров о чужих болячках прямо захотелось перекурить.

Две сигареты подряд высасываю, а сам тему эту с её маманей в башке слюнявлю. Можно профессора какого-нибудь ей подогнать — Эрик по докторам нормально шарит. Ну или палату отдельную оплатить. Хотя если мать в реанимации, какая ей, нахер, палата.

Раз такой гул в башке поднялся — значит, я соплюху всё-таки за свою принял. Херово с одной стороны. Я только от Дианкиных проблем отплевался — нахуя мне новые в нагрузку. Но с другой, если помочь ей — глядишь, станет пореже ебашить в этой сральне, и мне торчать под дверями до десяти не придётся.

Выкуриваю ещё одну, пачку нахуй в урну отправляю, чтобы не втянуться, и сажусь в тачку. Минут через двадцать она подскакивает с зареванными глазами.

— Ну и чего там? — спрашиваю. — Так всё плохо?

— Не настолько, — смотрит себе на руки и носом шмыгает. — Просто после больницы мне всегда тяжело. Мама тебе привет передала.

— Нихера себе, — ухмыляюсь. — Ты ей жаловалась на меня, что ли?

— Почему сразу жаловалась? — и улыбаться даже чуток начинает. — Просто рассказала, что у нас в «Монро» появился необычный гость. И кольцо, которое ты мне подарил, тоже показала. Мама сказала, что очень стильное. И что с моим старым не слишком сочетается.

— А я тебе о чём говорю, — подстёбываю её аккуратно, чтобы снова не завелась. — Ты сфоткай его и на заставку себе поставь, раз уже так хочется.

Она глазеет на меня растерянно, потом как захихикает.

— Ну Костя… Это только ты мог такое придумать! Ты вот грубо выражаешься, но мне почему-то часто так смешно бывает… Даже настроение поднимается, честное слово.

— Пиздатый я, что поделать, — ржу тоже. — Цени.

Подлокотник откидываю, достаю пачку и ей протягиваю.

— Держи. Матпомощь тебе, на врачей и на лекарства.

Она глазами заморгала как заведённая и давай головой трясти.

— Нет-нет, Костя, я не могу их взять. Ты и так много для меня делаешь. И цветы, и кольцо… И сюда меня привёз. Так будет неправильно.

— Бери уж, блядь, — морщусь и пресс на коленки ей кидаю. — Если уж мать так дорога, нехер артачиться. Не на шмотки же даю, а на дело.

Она, вижу, торгуется с собой, но потом сдаётся. Пачку ладонью накрыла, зажмурилась и в карман убрала.

— Спасибо тебе, Костя… — лепечет со всхлипами. — Я даже слов не подберу… Если бы дело касалось чего-то другого, я бы ни за что не взяла. Но эти деньги мне действительно нужны для мамы.

И потом через консоль, как тогда, свешивается и на мне повисает. Шепчет «спасибо» и в ухо дышит как спаниэлька забегавшаяся.

— Я у шкета узнал, сколько ты за месяц зашибаешь, — говорю, пока она мою шею