Она забыла, кто такая - Ева Гуревич

Дом жил спокойно и размеренно, пока в нем не начали говорить о невесте.

Сначала это были лишь обрывки разговоров — имя, сказанное вскользь, смех в столовой, когда за ужином обсуждали предстоящую свадьбу. Потом появились письма, цветы, приглашения. И наконец однажды утром экономка объявила, что вечером в доме будет гостья.

— Невеста барина, — сказала она, поправляя кружевной воротник. — Смотрите у меня, чтоб ни пылинки.

В тот вечер Николай стоял у двери гостиной с подносом, на котором стояли бокалы для вина. Он помнил, как открылась дверь и в комнату вошла девушка в светлом платье. Не особенно высокая, тонкая, с темными волосами, уложенными с большим искусством.

Она смеялась, когда что-то рассказывала Алексею Михайловичу, и в этом смехе не было ни жеманства, ни осторожности. Слуги обычно быстро замечали такие вещи. Дамы из высшего света часто держались так, будто весь дом был декорацией для их собственной важности. Эта же смотрела на людей прямо, благодарила за поданный чай и даже один раз сказала Николаю:

— Вы невероятно любезны.

Николай тогда чуть не уронил поднос.

После ужина в гостиной долго играли на фортепиано. Девушка сидела у инструмента, и музыка лилась из-под ее рук легко, будто она не прилагала никакого труда. Полковник слушал, стоя у камина, а Алексей Михайлович стоял рядом с ней и время от времени переворачивал страницы нот.

Позже, когда гостиная опустела и Николай собирал бокалы, он нашел на столике афишу театра. На ней было напечатано имя: Екатерина Воронова.

Он не сразу понял, что это значит.

Лишь на следующий день, когда повариха сказала, что барышня — известная балерина Императорского театра, до него дошло, почему полковник вчера говорил о предстоящей премьере и почему Алексей Андреевич так внимательно слушал каждое ее слово.

С тех пор имя Екатерины Вороновой звучало в доме часто. Она приезжала не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы слуги привыкли к ее присутствию. Николай всякий раз находил повод оказаться поблизости. Он приносил чай, ставил на стол тарелки с фруктами, стоял у двери, когда она разговаривала с Алексеем или со своим будущим свекром. И чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее становилось странное чувство, которое сначала он не мог даже назвать.

Она была не похожа ни на одну женщину, которую он когда-либо видел.

В ней было что-то живое, свободное. Она могла вдруг встать среди разговора и пройтись по комнате, могла неожиданно засмеяться или задать вопрос, над которым все будут размышлять весь оставшийся вечер.

Однажды она заметила, что Николай смотрит на нее слишком долго.

— Вы, кажется, любите балет? — спросила она вдруг.

Николай смутился и опустил глаза.

— Никогда не был в театре, барышня.

Она удивилась искренне.

— Никогда?

— Не положено.

Она помолчала и вдруг сказала:

— Это глупость. Музыку ведь слышат все.

И снова засмеялась.

После этого разговора Николай начал собирать афиши. Он находил их возле театра или брал у знакомого из типографии, который иногда приносил старые экземпляры. Он складывал их в жестяную коробку под кроватью и иногда по вечерам рассматривал, проводя пальцем по ее имени.

Екатерина Воронова.

Он понимал, что между ними пропасть, через которую нельзя перейти ни при каких обстоятельствах. Но это не мешало ему думать о ней. Наоборот — делало эти мысли еще более упорными.

Алексея Михайловича он уважал. Тот был хорошим хозяином, справедливым и щедрым. Но чем больше Николай видел их вместе, тем чаще ловил себя на мысли, что барин недостоин гения этой прекрасной женщины. В нем не было той искренности, которая была в ней. Он мог говорить ей ласковые слова, дарить цветы, сопровождать ее в театр, но Николай иногда замечал в его взгляде что-то холодное, отстраненное, будто часть его мыслей находилась где-то совсем в другом месте. Все это Николай держал при себе. Слуге не пристало судить о хозяине.

Все изменилось весной, когда в доме начали говорить о следствии. Имя Липатова впервые прозвучало на кухне. Говорили, что этот человек, чиновник из военного ведомства, обвинен в передаче секретных сведений японцам. Говорили также, что на допросах он назвал имена других офицеров. Одним из них оказался Воронов – отец Екатерины.

Николай однажды случайно оказался в коридоре у кабинета полковника, когда дверь была приоткрыта. Голоса изнутри звучали приглушенно, но слова было разобрать.

— Если обвинение подтвердится, — говорил полковник, — свадьбы не будет.

— Липатов лжет, — отвечал Алексей Андреевич резко. — Я уверен.

— Возможно. Но если следствие найдет доказательства, ты не сможешь связать свою судьбу с этой семьей. Да и если не найдет, ты же понимаешь…

— Я не оставлю ее.

— Ты сделаешь то, что необходимо.

Николай стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть. Когда разговор закончился и шаги приблизились к двери, он поспешно ушел.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Ему было жалко Екатерину. Он понимал, какая нелегкая судьба ее ждет теперь. Но, где-то глубоко внутри пряталось другое чувство — постыдное, от которого он сам отворачивался. Если свадьба не состоится, думал он, значит, барин ее не получит.

Он ненавидел себя за эту мысль. Но избавиться от нее не мог.

Следствие длилось несколько недель. В газетах писали все новые слухи, на кухне обсуждали каждую строчку. И наконец однажды утром полковник вернулся из управления раньше обычного и сказал за обедом коротко:

— Воронова оправдали. Доказательств нет.

Николай поймал себя на том, что улыбается, расставляя приборы на столе. Он искренне радовался за нее, за ее отца, за то, что беда миновала. Он тогда еще не знал, что в высшем свете подобные истории редко исчезают бесследно. И уж тем более не знал, что это лишь начало беды, которая навсегда изменит судьбы всех, кто был связан с этим домом.

Включая его самого.

Глава 34. Проникновение

На плите тихо кипел соус в медном сотейнике. Андрей стоял у стола и нарезал тонкие ломтики телятины, которые потом аккуратно выкладывал на большое фарфоровое блюдо. Рядом уже лежали куски осетрины, прозрачные, почти янтарные на свету, и небольшая горка раковых шеек, заправленных густым соусом с укропом.

Анна сидела напротив и наблюдала, как он двигается по кухне. В его кинетике было что-то старомодное, величественное. В этот раз она вдруг осознала, как странно — ведь бессмертный