Лунный свет среди деревьев 1 - Екатерина Александровна Боброва

Утром куры так и не объявились, но рис был склеван, рыбьи головы превратились горстку костей, а в корзине лежало в одиночестве яйцо-приманка.

– Дармоедки! – разозлилась я. – Не будете отрабатывать еду – на корм пущу. Себе.

Ответом мне была звенящая тишина. Ладно. Разберемся. И не таких работать учили.

Дух удалился, обещав, навещать и держать в курсе новостей. Делать было нечего, и я занялась простейшим: растопила плиту, приготовила завтрак. Пока справилась, солнце уже стояло высоко, так что вместо завтрака у меня вышел обед. Ужасно неудобно без технологий. Главное – все так медленно выходит, с ума сойти можно.

После обеда заглянула в огород. Что сказать… Меньше шести соток… Заросло так. Страшно подступиться. Но надо. Нельзя тратить деньги на то, что можно вырастить самим. Теперь каждую монету беречь придется.

Оставила еды курам-партизанкам. На кухне разобрала хлам. Плечо все еще давало о себе знать, так что трудовых подвигов не получилось, но дом постепенно обживался. Я даже добралась до огорода и обнаружила там под кустом целых два яйца.

Няня появилась к вечеру третьего дня. Приплыла на тяжело груженной лодке. Лодочник с двумя сыновьями принялись споро выносить вещи, складывая часть у кухни, часть относя в дом.

– Внученька моя, – со слезами на глазах причитала няня, обнимая меня.

– Доченька, – шепотом поправила я. – Теперь я твоя дочь. Поздний ребенок.

– Да? – так же шепотом удивилась она, но возражать не стала. – Как ты похудела, одни глаза остались! Голодаешь, небось?

Я проводила взглядом мешки, вносимые на кухню. Рис? Богато, однако.

– Мне Вей еды оставил. Все хорошо, честно. Но я скучала, – прижалась я к груди старушки, вдыхая знакомый аромат сушенных трав.

– Бедная ты моя… Сиротинушка, – завздыхала няня, гладя меня по голове. – Но ничего. Мы с тобой справимся. Заживем здесь. Все будет хорошо.

Обязательно будет. После того, что я пережила, судьба должна дать мне передышку.

– Смотри, что я привезла, – оживилась няня и потащила меня в комнату, неожиданно оказавшуюся тесной от горы сложенных вещей.

– Где он? – засуетилась она, перебирая кульки, свертки. Кажется, ко мне сюда половина города переехала.

– Вот! – она торжествующе достала большой сверток. Аккуратно развернула.

Я ахнула, глядя на собственный письменный набор. Красивый такой. Тушечница из темного камня с загнутыми краями, палочки туши, несколько кистей с деревянной подставкой, фарфоровое блюдце для смачивания кисти.

И прошлая жизнь, отдалившаяся было, вдруг оказалась рядом. Зазвучала голосами девиц из школы, запахла едой из кухни в усадьбе, заиграла мелодией циня дяди, тоской царапая душу.

– Но как? – я дрожащей рукой взяла кисть. Повертела, уже представляя, как веду линию, расчерчивая белизну листа… Прошлое не отпускало, заставлять желать большего, чем дом у берега реки.

– Поместье-то проклятым объявили. Солдат охранять поставили, но и без того туда никто не сунулся бы. Таких страстей насочиняли… И что ожившие мертвецы там бродят. И пожирающие души по темным углам караулят. Брехуны… Но я же помнила, как тебе рисовать нравилось. Так что зашла – как раз знакомый солдат в карауле стоял. Внук моей соседки. Говорю: мне на память от воспитанницы что-нибудь забрать… Все равно сожгут ведь… Он и разрешил.

– Неужели? – изумилась такой доброте.

– А то… Тебя многие жалеют. Мол, невинную душу отец зря черным колдовством сгубил. На похоронах столько народа плакало…

Надо же… Аж приятно стало. Небось, цветник пару слезинок проронил. И я вздохнула, сожалея, что пропустила собственные похороны. Раз в жизни же бывают! Хотя в моем случае – точно два.

– Я и бумагу захватила, и платье вот.

Перед моим лицом тряхнули голубым с белым платьем. Повседневным таким, но для здешних мест – нарядом принцессы.

– Отлично, – одобрила я, – продадим потом.

Куда мне такие наряды? За курами бегать? Только птиц смешить.

– И не думай, – платье от меня поспешно отобрали. – Женихов чем завлекать будешь?

Женихов? Я подавилась нервным смехом.

– У меня приданое есть, – объявила гордо, – курицы. Целых три. Неуловимые только.

Няня посмотрела на меня с подозрением, завздыхала, пробормотав про горькую судьбинушку сиротки.

Вечером мы устало сидели за столиком и пили травяной чай с лепешками. Напротив входа темнел, отгораживая угол с алтарем предков, массивный шкаф. Лежало на кане алое покрывало. Пол был перестелен новыми циновками. Уютно пахло сушеными травами. На полках расположилась новенькая посуда.

Алтарь был высоким, массивным, из красного дерева. Лак кое-где облупился, открыв светлые прожилки древесины. На поверхности – вытертая временем шелковая салфетка, на нее няня поставила три чаши: одна для благовоний, две для подношений. Сейчас там лежала пригоршня риса, половинка лепешки и чашка с крепким чаем.

Над алтарем – пожелтевший свиток с крупным иероглифом «почтение». По бокам – выцветшие красные ленты. За чашами – таблички с именами: муж няни, родители и… моя мама. В ее память я зажгла палочку, поставив куриться.

– Вот и хорошо, – сказала няня, глядя на мои поклоны. – Пусть у нас новый дом, но предки с нами и нас защитят.

А потом, уставшие до предела, мы сидели за столиком и пили чай.

Уютно вился дымок над жаровней. И мне было так хорошо и спокойно – глаза слипались, но няня рассказывала про отца, и я не хотела прерывать ее откровенность.

– Я давно в этой семье. Меня кормилицей к твоему дяде взяли. Так что оба на моих глазах выросли. Старший господин души в сыновьях не чаял. Баловал. Господин Чэнь Цзянь гордым рос. Умным. Лучшим учеником академии был. Блестящее будущее ему пророчили. Но пришло время – и влюбился он в младшую дочь одного из чиновников. Старший господин был против брака – не по статусу семья невесты оказалась. Он даже сослал сына на время, чтоб остыл и забыл девушку, но твоему отцу она, видно, уж очень по сердцу пришлась. Переупрямил Чэнь Цзянь старшего господина, и тот отправил сватов. Да только опоздали они – девушку во дворец отправили наложницей императора. А там… Ходили слухи, чем-то разгневала она императора и сослали ее в Холодный дворец. Там и умерла, бедняжка.

– Холодный дворец? – переспросила я, а воображение уже рисовало мраморные стены, давно выцветшие гобелены, осыпающуюся штукатурку, сквозняки и топоток крыс по полу.

– Ох, милая, не позавидуешь тем, кто туда попал. Мучительная смерть… Господин Чэнь Цзянь, как узнал про ее кончину, изменился, другим стал. Отчаянным. В орден вступил. Говорили, герой, а мне думается – смерти искал, потому как отомстить императору за ее гибель не мог.

– А потом придумал, как… – проговорила задумчиво. Значит, все-таки личная месть. Орден так… предлог. И жечь