Вне правил - Анель Ромазова

Помалкиваю в ответ.

Это не я свалился — это ты меня похитила. Так бы продрых в тачке и домой стартанул. Единственное осознание — мои проблемы Яську не касаются. Несмотря на хероту, которая завертится после моего заявления. Снежка папаше моему и своему плешь проест истеричными воплями. Взбесятся оба не по-детски. Придётся обращаться к тому, к кому мне обращаться не хотелось бы.

Испугался ли гнева отеческого? Нет.

Хер его знает. По нерву стреляет люто. Несладко, не гладко, но оно того стоит. Просто спиливаю со ствола ветку мыслей о предстоящем семейном скандале и его последствиях.

На притихшей и поминутно вздыхающей Ясе концентрируюсь.

— Мась, я жду, — говорю, как могу мягко, хотя голос под натиском эмоций ломается до шершавого хрипа. Своим затылком к ее затылку прислоняюсь. Прохладные пальчики перебираю, всячески выказывая ей поддержку. Не наглею, а терпеливо поглаживаю.

Яська лупанув в воздух судорожный выдох, вдруг становится на коленки, бросается на шею сзади. Как истукан, на этом моменте застываю, и дышать перестаю. Колошматит Зайца ебически. Включая ее нежное сердечко. Оно в позвоночник мне наваливает учащенные удары и подталкивает мое, разогнаться и греметь, словно разболтавшийся килограммовый металлический шар в железной коробке рёбер.

— Отчим пытался меня изнасиловать, я отбивалась. толкнула, он упал… а потом ему на голову полка с книгами рухнула, а я сбежала и не знаю, жив он или… — ее покатившиеся слезки, жгут мне лицо. Царевну прорывает окончательно. Тараторит сумбурно и еле понятно, — Те двое, что приходили сегодня к нам, его друзья. видели они в каком состоянии я из подъезда выскочила, а неделю назад на заправку приехали, сказали …ну… что я им якобы должна и хотят после какого-то дельца в деревне отсидеться, пока весь шум не уляжется.

= 33 =

В башке, в душе во мне во всём свербит одно: если говножуй не откинулся, то я ему собственноручно хребет на две части переломаю. Бензином оболью и подожгу.

Веки схлопываю на мгновение. Лоб двумя ладонями придавливаю, опасаясь, что череп треснет на четыре части по швам. Долбанувшей в виски кровякой мозги раздуло, того гляди надавит на кость и разорвёт изнутри.

Ахуеть! Твою мать! Ахуеть!

Ясенька не шее висит и хлюпает носом. Всё, сука, внутри переворачивается и оказывается не на своём месте, как подумаю, сколько она натерпелась.

За руки Царевну хватаю и перекидываю себе на колени, когда она сползает по мне. Меняемся положениями, оказываясь лицом к лицу. Яська бледная, а я горящей рожей чувствую, что красный от возгорания радиоактивной смеси внутри, как варёный рак. Конечностями, словно щупальцами зажимаю её руки, ноги, чтобы не сорвалась бежать до того, как выслушает, что я о её откровениях думаю.

Обо всём, твою мать!

Меня покорёжило. Покрутило, но в равновесие не вернуло. Болтает воздушным шариком на крыше небоскрёба тудым — сюдым. Баланса на хуй, в ближайшее время не предвидится.

Рот открываю и…

О чём говорить?

Вдруг встаёт поперёк горла под жирным таким вопросом. В таком ахере, что ослить — это наиболее вероятный исход моей пламенной речи.

Прижав Ясеньку одной рукой, второй принимаюсь стаскивать её длиннющую майку. Так-то она немного ниже булок и свободная, но поддаётся с трудом.

— Совсем рехнулся, я. не хочу. я… что ты за дурак, — пропищав, колотит меня в грудачину.

— Купаться пойдём, Заяц. Ты же хотела. Ну. блядь. сука! — мозг буксует, ясно излагать, что секс — это последнее о чём думаю, не получается, потому и матом расколачиваю воздух.

С эмоцией не справляюсь. Не владею. Я — оголённый натянутый нерв, по которому лупят барабанные палочки.

Подскакиваю на ноги, Ясеньку за собой поднимаю. Зачем-то волосы ей в косу заплетаю, попутно и попеременно дёргая до боли свои.

— Зря я тебе всё рассказала, у тебя же на уме кроме как потрахаться ничего нет. Пустой ты, Натан. Показушник. Позёр. Дурак, — Царевна, чуть не плача, выкрикивает мне в лицо.

— Я найду твоего отчима, если сдох, откапаю и спалю. Если живой, то калекой сделаю. Не знаю, Яська, что тебе сказать, утешать я не умею, потому что не приходилось. Всё, что к тебе чувствую, ни к кому не чувствовал, так понятно, — теряю все возможные фильтры и тоже на неё ору.

— Не ори на меня.

— И ты не ори, — ещё слово за слово и будет трагедия, а я не хочу бежать за Царевной вопить во всю глотку «Ты не так поняла и я не то хотел сказать» Делаю глубокий вдох, на выдохе глушу дребезжание в голосе, — Мась, прости, но это же пиздец… и вообще страшно представить, чтобы отец, пусть не родной, но блядь, на дочку свою лез, — едва договариваю, как изнутри передёргивает отвращением. Свирепостью раздуваюсь. Глаза кровью наливаются. Выплеснуть кипящее нутро некуда. Оторваться не на ком. Приходится усиленно зажимать в себе.

— Не говори это вслух, тошнит, — лепечет Царевна в замешательстве. Высвободив зажатые между нами кисти, обвивает поперёк корпуса, жмётся, словно мёрзнет, а я то единственное тепло, что может её согреть, — Ты когда пьяный на заправку приехал, мне… я ужасно боялась, что бандюки снова заявятся и… ты же Мерехов, ваша фамилия у многих на слуху. Дико и глупо, конечно, но я просто хотела защититься, даже не ради себя, ради мамы.

Качаю головой в знак согласия. Целую Яську в солёные губы от уголка к уголку. Деревенеет она, но я ж не с тем посылом действую.

— Ясь, — свищу голосом, как сквозняк, приоткрывший хрипучую дверь. Собственно, внутри себя, с сердца, амбарный замок срываю.

— Да, — отзывается вяленько и как не здесь обитает.

— Я люблю тебя, — свободно, легко, а главное, честно, в сверкающие омуты её глаз выговариваю.

— Натан, господи! Как у тебя всё просто. Люблю — куплю. Увезу — брошу по эсемес. Ты вообще, хоть о ком — то думаешь кроме себя?

— О тебе думаю не переставая.

— Это, по- твоему любовь? Мне с этим, что теперь делать? Я надеялась, ты испугаешься, не захочешь. Натан, хватит уже! По горло всего! Не до тебя мне! — трещит с надрывом.

Оказывается, я не такой тугодум, сразу догоняю, что момент на неё давить не совсем подходящий. И с упрёками кидаться, типа я к тебе с душей на распашку, а ты меня за помеху и дятла непонятливого держишь.

Скидываю с себя шмотьё и в трусах остаюсь.

— Купаться пойдёшь?

— И что? Ты мне ничего не ответишь? Не будешь убеждать вечной в любви, чтобы в