Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

Маринку. Да и не на нее она злится по большому счету, а на то, как складываются обстоятельства. Вон и соседи все согласились в суд пойти. Неужели не миновать этого проклятого разбирательства, неужели придется вытаскивать на свет все подробности их с Ваней жизни? Ведь это ужас что будет. И как все это пережить?

Снова чуть не заплакала, но сдержалась. Подошла к Ваниной фотографии на стене, улыбнулась, прижала ладонь к щеке. Проговорила тихо:

– Прости меня, Ванечка. Это я во всем виновата. Я тебе жизнь испортила, и память о тебе сейчас могу исковеркать. Чужие люди в суде будут поминать твое имя, подробности жизни перебирать, бумаги писать. Вон соседи, и те согласились в суд пойти. Они ведь не знали совсем, какой ты был, а в свидетели твоей жизни вызвались. Прости, Ванечка, не хотела я этого! Не хотела. И ненависти меж твоими сыном и дочерью не хотела. Как же все это страшно, Ванечка. Я виновата во всем, я.

Он смотрел на нее с фотографии улыбчиво, будто хотел сказать: «Не говори так, Маруся, ты не виновата ни в чем. Это я виноват. Надо было мне при жизни детей объединить, а я этого не сделал. Думал, успею».

Ей даже показалось, что явственно слышит эти слова, и тряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. И даже испугалась, когда в голове вспыхнула мысль: мол, надо посоветоваться с Ваниной женой. Просто позвонить ей и рассказать все как есть. Они ж телефонами обменялись при встрече. А почему нет?

Хорошая мысль. Почему она раньше ей в голову не пришла? Неужели Ваня сейчас ей так подсказал?

Взяла телефон в руки и долго смотрела на темный экран, не решаясь на дальнейшие действия. Сомнения начали одолевать: а надо ли это делать? Зачем лишний раз беспокоить Ванину жену? Ведь поговорили уже и расстались. Зачем?

Да затем, господи. Хотя бы предупредить ее надо. Сказать, что им всем судебное разбирательство предстоит. В конце концов, объяснить надо, почему их дети никогда не помирятся, никогда не будут общаться как брат и сестра. Что судебное решение и последующий спор из-за наследства разведет их по разные стороны баррикад.

Да, надо предупредить, как бы тяжело это ни было.

Быстро нашла в памяти телефона нужный номер, кликнула. И вся напряглась, слушая длинные гудки вызова. Хотела было уже сбросить звонок, но вдруг услышала знакомый голос:

– Да.

– Добрый день. Вы извините, что я вас беспокою. Это Маруся, мы встречались недавно. Вы меня помните?

– Конечно. Как же я могу вас забыть, Маруся? Что вы…

Ей показалось, что голос у Ваниной жены звучит слегка насмешливо: мол, хотела бы забыть, да не сумею. Вы же через всю мою жизнь горьким и тайным пунктиром прошли.

– Вы извините еще раз, но я по делу звоню. Я помню, вы говорили, что не хотите войны между нашими детьми.

– Да, это так. Не хочу, конечно. И надеюсь, нам со временем удастся их примирить. Они же брат и сестра, и пусть ими будут по-настоящему. Хотя моя дочь так не считает, но у нее характер такой. Ей трудно пока это принять.

– К сожалению, так уже не получится. И мне очень жаль.

– Почему не получится?

– Мой сын все-таки решил пойти в суд. Решил официально установить отцовство. Уже и адвоката нашел, и документы собирает. Вы представляете себе этот суд? Как они там будут все доказательства собирать, всю нашу жизнь наизнанку выворачивать. А потом еще этот дележ наследства! Представляете себе эту войну между нашими детьми? Войну, которая разведет их в разные стороны? И на всю жизнь они останутся только врагами?

– Да, представляю. И что же нам теперь делать?

– Я не знаю, поэтому вам и звоню. Наверное, не надо было вас беспокоить, все равно уже сделать ничего нельзя. Извините.

– Да перестаньте, Маруся! Что вы все время передо мной извиняетесь, перестаньте! Лучше скажите, ваш сын уже передал все документы адвокату?

– Нет. Я поняла, он сегодня вечером к нему пойдет. А меня попросил до вечера все собрать по списку. А я ничего не могу, просто руки опускаются.

– Значит, до вечера есть время?

– Да. Но что это даст? Я ночь не спала, об этом думала, но выхода не увидела.

– Выход всегда есть из любой ситуации, даже самой безнадежной. Так Иван всегда говорил. Надо только мыслить нестандартно. И знаете, у меня тут одна безумная мысль в голове появилась, но не дозрела еще, слишком уж она авантюрная. А что, если вы исчезнете со всеми нужными документами? Вот просто исчезнете, и все?

– Ой, да что вы, куда ж я исчезну?

– Ну это другой вопрос. Но в принципе, допустим, вы исчезаете. Сын вас потеряет, ему уже будет не судов и не до адвокатов. И пока ищет вас, продолжает пугаться, и весь пыл для войны у него пройдет.

– Ой, я не знаю. Как же я могу так его пугать? Ведь он мне не простит потом.

– А если мы вместе исчезнем, а? И моя дочь меня потеряет. Ей даже это на пользу пойдет. Может, уже другими глазами начнет смотреть на все это дело? Любое сильное потрясение всегда меняет человека, он разумнее становится, мягче. А то ведь она сейчас как скала непрошибаемая. Невозможно до нее докричаться!

– Не знаю даже, что и сказать. А куда мы исчезнем?

Ванина жена замолчала, и Маруся долго ждала, когда она заговорит снова. Сердце в груди колотилось бешено, будто ей сейчас предстоит прыгнуть с высоты в ледяную воду.

– Кажется, я знаю, в какое место мы можем вдвоем исчезнуть, – наконец задумчиво проговорила Ванина жена. – Только мне еще кое-что выяснить надо. Я вам перезвоню через полчаса, ладно? А вы собирайтесь пока. Возьмите самое необходимое, и главное, все документы с собой заберите! И чтоб никаких следов. В смысле, никаких записок не оставляйте, никакого предупреждения соседям. Вы исчезли – и все! Ждите, я через полчаса позвоню.

* * *

После разговора Машенька отложила в сторону телефон, будто давала себе передышку. Надо было понять и принять то, что происходило в ней сейчас. Да происходило невероятным образом, будто другой человек в ней проснулся – смелый, дерзкий, решительный. Сроду она такой не была. Жила, будто шла не торопясь по проторенной дорожке и по сторонам не оглядывалась. Вернее, разрешала себе не оглядываться – зачем видеть и замечать то, чего можно не видеть и не замечать? Ванину другую семью, например.

Конечно, это больно. Но ведь с любой болью