Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

— Знаю, — тихо сказала я, не находя в себе сил лгать этому человеку больше необходимого.

Он снял перчатки медленным, неторопливым движением — явно давал себе время подобрать слова, — жест, за которым угадывалась многолетняя привычка командовать флотом, никогда не действуя сгоряча.

— Ада, — сказал он, и в голосе его прозвучала не злость, а нечто более сложное — смесь тревоги и достоинства человека, готового принять неприятную правду, если она неизбежна. — Я обещал вам честность с самого начала нашего знакомства. Позвольте и мне рассчитывать на то же самое. Вы всё ещё любите его?

Я долго молчала, не находя в себе смелости солгать, но и не желая ранить его больше необходимого. Лицо его при этом не изменилось ни на йоту — выдержка человека, привыкшего сохранять спокойствие даже перед лицом штормового моря, — но пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались в кулак.

— Да, — сказала я наконец. — Простите. Я старалась. Искренне старалась научиться любить вас так, как вы того заслуживаете.

Лорд Мейс кивнул медленно, принимая ответ с достоинством, удивившим меня даже спустя месяцы знакомства с его характером. Что-то мелькнуло в его серых глазах — боль, тщательно спрятанная за многолетней военной выучкой, — и тут же исчезло, уступив место привычной сдержанной твёрдости.

— Ценю честностьь, — сказал он. — Пусть пророчество решит то, что не смогли решить мы сами человеческими средствами.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам вновь подступают слёзы — на этот раз благодарности за редкое, незаслуженное благородство человека, оказавшегося куда более достойным, чем того требовали обстоятельства нашей помолвки.

Глава 17. Последняя ночь пути

Караван паломников растянулся на полмили — Регентша, обе будущие пары, семьи Домов, придворные Провидцы во главе с Зарайей, охрана под командованием Грома и, конечно же, Пискля, круживший над колонной с видом главного распорядителя мероприятия, хотя официально его роль ограничивалась исключительно моральной поддержкой.

Дорога петляла среди холмов, поросших высокой пожелтевшей травой, пахнущей полынью и нагретой солнцем землёй, а редкие рощи вдоль пути наполняли воздух смолистым ароматом хвои, смешивавшимся с запахом лошадиного пота и кожаной упряжи — обычная симфония долгого перехода, знакомая мне ещё по первым дням побега.

— Взгляни-ка на лорда Феррана, — шепнул мне Пискля где-то на середине первого дня, кивая в сторону тучного придворного, страдальчески подпрыгивающего в седле с каждым шагом лошади. — Три часа пути, а вид у него такой, точно он лично сражался с драконом и проиграл. Обещанное зрелище мозолей, кажется, начинает сбываться раньше, чем я рассчитывал.

— Не злорадствуй, — шикнула я, хотя губы сами растягивались в улыбке.

— Это не злорадство, — обиженно возразил ворон. — Это профессиональное наблюдение за миграцией плохо приспособленных к дальним перелётам особей.

— Ты не орнитолог, ты ворон.

— Тем ценнее моя экспертная оценка, — парировал Пискля с достоинством, взмывая в воздух, чтобы обозреть колонну с более выгодного ракурса.

Первый день пути прошёл в напряжённом, почти невыносимом напряжении между мной и Дарианом — оба ехали в разных концах каравана, разделённые не только физическим расстоянием, но и присутствием наших нареченных, лорда Мейса рядом со мной и леди Ирны, невесты Дариана.

Леди Ирна оказалась моложе, чем я представляла по слухам, — лет двадцати пяти, с тёмными вьющимися волосами, собранными в дорожную причёску, и правильными, породистыми чертами лица человека благородных северных кровей. Держалась она прямо, с достоинством, но в её больших карих глазах читалась настороженная, изучающая внимательность, ясно давая понять: она прекрасно осведомлена о подоплёке всего мероприятия и вовсе не намерена делать вид, что этого не замечает.

Один раз за обедом на привале наши взгляды встретились через весь лагерь, и она не отвела глаз первой — смотрела прямо, оценивающе, с тем выражением лица, с каким опытный игрок в карты изучает соперника перед решающей раздачей. Я ответила тем же.

К вечеру мы разбили лагерь на опушке леса, откуда до священного озера оставался ещё день пути. Костры разгорались один за другим, разнося по округе запах жареного мяса и дыма, а над лагерем висел тихий гул голосов — придворные обменивались впечатлениями от непривычно долгого перехода, кто-то жаловался на сбитые ноги, кто-то, наоборот, находил всё происходящее романтичным приключением.

Гром, обходивший периметр с обычной для него деловитой обстоятельностью, на секунду остановился рядом со мной, окинув взглядом моё бледное, напряжённое лицо.

— Держишься? — спросил он тихо.

— Стараюсь, — ответила я. — Хотя, признаться, каждая миля этого пути даётся тяжелее предыдущей.

Он кивнул, не находя, видимо, слов утешения, и лишь сжал моё плечо тяжёлой, надёжной ладонью прежде, чем двинуться дальше по своему обходу.

Я, наскоро поужинав в компании лорда Мейса, ускользнула к своей палатке, чувствуя себя вымотанной не столько дорогой, сколько постоянным, изматывающим напряжением сдерживаемых чувств.

Царапание в полог палатки раздался далеко за полночь, когда лагерь уже давно затих, оставив лишь редкие огни дежурных костров.

— Я не должен был приходить, — прошептал Дариан, проскользнув внутрь так тихо, что я едва расслышала шорох ткани.

В скудном свете единственной свечи я разглядела его лицо — осунувшееся за месяцы разлуки, с новыми морщинами у глаз, но взгляд оставался тем же самым, узнающим меня с прежней внимательностью, которую я успела полюбить ещё в первую нашу встречу в подвале. От него пахло дорожной пылью, лошадиным потом и, несмотря ни на что, всё тем же неизменным можжевельником, к которому я привыкла.

— Да, — сказала я, садясь на походной постели. — Но пришёл.

Мы смотрели друг на друга в темноте, освещённой лишь слабым светом углей снаружи, и оба понимали без слов: это, вероятно, последняя ночь, когда мы можем быть просто собой, не связанными чужими обещаниями и политическими расчётами.

— Завтра всё закончится, — тихо сказал он.

— Да, — повторила я его же слова. — И поэтому сегодня я не хочу думать ни о завтрашнем дне, ни о пророчестве, ни о ком-либо ещё, кроме тебя.

Он подошёл ближе, опускаясь рядом со мной на постель, и в этом движении было столько сдержанного отчаяния, что у меня перехватило дыхание ещё до первого прикосновения.

— Ада, — прошептал он, касаясь моей щеки с той нежностью, что всегда контрастировала с его суровой внешностью. — Что бы ни случилось завтра, эта ночь принадлежит только нам.

Мы любили друг друга медленно, тихо, стараясь не потревожить спящий лагерь, — и в каждом прикосновении, в каждом сдержанном вздохе была вся невысказанная боль прощания, весь страх перед завтрашней неизвестностью, вся отчаянная нежность людей, ворующих у судьбы последние украденные часы. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкую ткань палатки, окрашивал всё вокруг серебром —