Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

Зарайя заходила часто, Гром — реже, но неизменно приносил гостинцы от общих знакомых, старательно не упоминая, от кого именно. Дариана я не видела вовсе — ни разу за весь этот месяц. Он вычеркнул себя из моей жизни так же аккуратно и решительно, как принял решение об этом расставании.

— Он спрашивает о тебе, — обронил как-то Гром, не глядя на меня, расставляя на полке привезённые книги. — Каждый раз, когда я захожу в казармы. Никогда прямо, но спрашивает.

— Не хочу об этом слышать, — тихо сказала я, хотя внутри всё сжалось от одной мысли, что где-то в этом городе он думает обо мне так же часто, как я думаю о нём.

— Как скажешь, — согласился Гром, не настаивая, и я была благодарна ему за эту редкую деликатность.

Вечерами, оставшись одна в новом, ещё непривычно тихом доме, я иногда доставала из ящика стола первую заработанную здесь медную монету, которую оставила себе на память, — и думала о том, что вселенная, забравшая у меня почти всю прежнюю жизнь, всё же оставила мне кое-что взамен: собственное имя, ставшее наконец значить что-то настоящее, и город, постепенно превращавшийся в дом, пусть и без того единственного человека, рядом с которым это ощущение дома возникло впервые.

Небо за окном темнело медленно, обнажая две луны и созвездие Косы, давно вернувшееся на своё положенное место. Глядя на эти уже привычные звёзды чужого мира, я впервые за долгое время позволила себе просто плакать — без сарказма, без защитных шуток, не пытаясь превратить боль в остроумную реплику для несуществующего блога.

Иногда правда действительно причиняет боль. Даже тогда, когда знаешь, что поступаешь правильно.

Глава 14. Расстояние, которое не помогло

Полгода после расставания Дариан прослужил при дворе — не советником ордена, как прежде, а капитаном личной стражи Совета Домов, должность, дающая ему право находиться в тронном зале на каждом крупном приёме. Я знала об этом назначении из третьих уст, тщательно избегая любых поводов появляться там же, где мог оказаться он, — хотя должность Свидетеля Короны время от времени всё же сталкивала нас в одном крыле дворца, вынуждая обмениваться короткими, вежливыми кивками через весь зал.

В тот вечер избежать столкновения не удалось: годовщина подписания реформы, торжественный приём, обязательное присутствие для нас обоих по долгу службы. Я стояла у колонны, делая вид, что внимательно изучаю содержимое своего бокала, когда знакомый голос произнёс рядом:

— Не ожидал увидеть тебя здесь. В платье. Идёт больше, чем футболка с Меркурием.

— А я не ожидала, что капитан стражи вообще заметит чьё-то платье, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Разве вам не положено высматривать угрозы, а не наряды?

— Иногда угроза и наряд совпадают, — сказал Дариан, вставая рядом со мной, и я наконец повернулась, чтобы увидеть его лицо — более уставшее, чем полгода назад, с новой морщиной у переносицы, но глаза те же самые, узнающие меня с той же прежней внимательностью.

— Как твои дела? — спросила я, стараясь звучать светски, хотя сердце уже колотилось предательски быстро.

— Обычно, — сказал он. — Служу, охраняю, докладываю. А твои?

— Тоже обычно, — сказала я. — Толкую, консультирую, изредка спасаю чью-то репутацию.

Мы стояли рядом, глядя на танцующих придворных, и молчание между нами было куда красноречивее любых слов — полгода дистанции не стёрли ровным счётом ничего, лишь придали тоске новую, более зрелую форму.

— Я скучал, — сказал он вдруг, тихо, не глядя на меня.

— Я тоже, — призналась я. — Каждый день.

— Мы приняли правильное решение, — сказал он, и в голосе его прозвучала не уверенность, а скорее заклинание, повторяемое достаточно долго, чтобы в него хотелось поверить.

— Правильное, — согласилась я, — но от этого не менее ужасное.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах то же самое отчаяние, что жило во мне все эти месяцы, — запертое, задавленное чувством долга, но никуда не исчезнувшее.

— Мне пора возвращаться на пост, — сказал он наконец, отступая на шаг. — Береги себя, Ада.

— И ты, — сказала я, глядя, как он уходит через зал, и чувствуя, что этот вечер дался нам обоим куда труднее, чем показывали внешне сдержанные лица.

Он пришёл к моему дому далеко за полночь — я не спала, разбирая старые записи при свече, когда в дверь раздался тихий, узнаваемый стук.

— Не должен был приходить, — сказал он, стоя на пороге под дождём, вымокший до нитки, с лицом человека, окончательно проигравшего битву с собственным благоразумием.

— Не должен, — согласилась я, отступая внутрь, освобождая проход. — Но пришёл.

— Полгода, — сказал он, входя и оставляя за собой мокрые следы на полу. — Полгода я убеждал себя, что расстояние — это забота. Сегодня, увидев тебя в этом платье, понял: расстояние — это просто трусость, которую мы оба назвали благородным словом.

Я не ответила словами. Вместо этого сократила расстояние между нами — то самое, символическое, о котором он говорил, — и он встретил меня на полпути, обнимая крепко, точно боялся, что я растворюсь так же внезапно, как когда-то появилась в его жизни.

Поцелуй в этот раз не был ни случайным, ни осторожным — в нём была вся тоска полугода молчания, все несказанные слова, вся боль решения, которое оба считали правильным и оба ненавидели с равной силой.

Дальнейшее происходило в полутьме, освещённой одной лишь свечой, — медленно, жадно, с отчаянием людей, знающих, что эта ночь может оказаться последней, и потому не желающих упускать ни секунды. Его руки помнили каждый изгиб моего тела так же хорошо, как полгода назад, а моё тело откликалось на его прикосновения с той же готовностью — время между нами будто и не проходило вовсе.

Мы любили друг друга так, как любят люди, прощающиеся навсегда, хотя ни один из нас не произнёс этого вслух, — молча, отчаянно, словно через прикосновения можно было сказать всё то, что язык отказывался озвучивать.

Заснула я в его объятиях, чувствуя тепло его тела и странное, горько-сладкое умиротворение — зная одновременно, что утром всё снова станет сложнее, и не желая думать об этом раньше времени.

Когда я проснулась, его уже не было. Ни записки, ни прощального поцелуя — только смятая подушка рядом и едва уловимый запах можжевельника, тающий в утреннем воздухе.

Я не обиделась. Как раз наоборот — я поняла его лучше, чем любые слова могли бы объяснить: попрощаться означало бы признать окончательность произошедшего,