Ретроградный Меркурий для попаданки - Олеся Герус

значит, — сказала Илсевет, не поддержав тон, — что вы единственный человек в этом королевстве, чьё слово нельзя подделать через магию, купить через толкование или исказить постфактум удобной трактовкой звёзд. Вы — живое доказательство, что честность возможна вне зависимости от того, что показывает небо.

Я молчала, чувствуя, как масштаб сказанного медленно укладывается в голове.

— Совет Домов, — продолжила она, — по моему настоянию учреждает новую должность. Независимый Свидетель Короны. Человек вне придворных партий, вне Коллегии, вне ордена, чьё присутствие на ключевых церемониях — коронациях, судах, объявлениях наследования — гарантирует, что толкование не подделано в чью-либо пользу. Ваша кандидатура единственная за всю историю королевства, кто в принципе способен занимать эту должность.

— Звучит внушительно, — сказала я осторожно.

— Но вы должны понимать, — сказала Илсевет прямо, — что должность требует полной, доказуемой независимости. Свидетель Короны не может быть связан ни с одной из партий, ни с орденом, ни с двором — иначе доверие к самому институту рассыплется в первую же неделю. Вы должны быть выше подозрений в предвзятости, Ада. Абсолютно, необратимо выше.

Я почувствовала, как что-то внутри меня похолодело, ещё до того, как позволила себе додумать очевидное следствие этих слов до конца.

— Вы имеете в виду, — сказала я медленно, — что моя связь с Дарианом ставит эту независимость под сомнение.

Илсевет посмотрела на меня без злорадства, но и без малейшего снисхождения — взглядом человека, привыкшего называть неудобные вещи их именами.

— Я не указываю вам, с кем быть, — сказала она. — Это не в моей власти, да и не в моих намерениях. Но вы оба, полагаю, достаточно умны, чтобы понимать: пока Дариан Кром сидит в Совете как военный советник ордена, а вы делите с ним крышу, ни один скептик при дворе не поверит в вашу беспристрастность. Решение остаётся за вами.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена, и, уже у двери, вдруг добавила чуть мягче, без прежней официальной сухости:

— Я не хочу указывать вам, как жить. Я хочу, чтобы это королевство больше никогда не оказалось на грани войны из-за одного удобного толкования. Вы — гарантия, что этого не случится. Решайте сами, какую цену готовы за это заплатить. Но если вы откажетесь, то должны понимать, что становитесь очень неудобной фигурой.

Выздоровление шло медленно — неделя за неделей я по крупицам восстанавливала силы, а вместе с ними и утраченную часть себя, пусть и не в виде воспоминаний, а в виде новых привычек, нового языка, нового понимания собственного места в мире, который поначалу казался мне лишь чередой опасностей.

Зарайя навещала меня почти каждый день, принося вести о реформах Коллегии и, что немаловажно, свежую выпечку с придворной кухни. Я пристрастилась к ней так сильно, что Гром начал ревниво следить за количеством съеденного мной за раз.

— Не приучай её к дворцовым сладостям, — ворчал он неизменно. — Потом обратно на простую кашу не пересадишь.

— Уже поздно, — невозмутимо отвечала Зарайя, выкладывая на стол очередную порцию пирожных. — Между прочим, я лично распорядилась о создании особого фонда для семей, пострадавших от прежней системы подделанных толкований. Небольшая, но искренняя попытка исправить хотя бы часть причинённого вреда за долгие годы.

Дариана в эти дни я почти не видела — он приходил ненадолго, коротко расспрашивал о самочувствии и снова исчезал по делам Совета, всякий раз находя причину не задерживаться дольше необходимого. Я списывала это на занятость реформой ордена, пока однажды вечером Гром, не выдержав, не проговорился.

— Он с тобой не разговаривал ещё про решение Регентши? — спросил он, ставя передо мной тарелку с ужином и старательно избегая моего взгляда.

— Про Свидетеля Короны? — уточнила я. — Молчит уже неделю.

— Потому что уже всё решил, — тихо сказал Гром, — и боится сказать тебе вслух.

Дариан пришёл в тот же вечер, поздно, когда дом уже затих, и по одному его лицу — собранному, слишком спокойному, той нарочитой ровности, за которой он прятал всё самое болезненное, — я поняла: разговор предстоит именно тот, которого я боялась.

— Ты решил, — сказала я вместо приветствия, садясь напротив него за стол.

— Решил, — подтвердил он, не отводя взгляда, хотя это явно давалось ему с трудом. — Ада, если я останусь рядом с тобой, вся эта должность превратится в фарс ещё до первого заседания Совета. Найдутся десятки желающих напомнить, что Свидетель Короны делит постель с советником ордена. Твоё слово перестанет что-либо значить, а именно твоё слово, по мнению Илсевет, единственное способно удержать это королевство от новой войны.

— А что, если мне плевать на чужое мнение? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, несмотря на все усилия звучать твёрдо.

— Тебе не плевать, — тихо возразил он.

Я молчала долго, глядя на свои руки, лежащие на исцарапанном столе, — руки человека, у которого больше не было ни единого воспоминания о собственном детстве на Земле, зато была вся эта жизнь здесь, начатая заново, буквально с чистого листа.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я наконец. — Ты прав. Я ненавижу, что ты прав, но ты прав. Я потеряла память о целом мире. Мне нужно построить здесь что-то настоящее, своё, не зависящее ни от кого. И я не смогу сделать это честно, если начну с того, что позволю чувствам решать за меня.

— Ада, — начал он, но я подняла руку, останавливая его.

— Не говори этого, — попросила я тихо. — Пожалуйста. Если ты скажешь это сейчас, мне будет ещё труднее согласиться с тем, что мы оба и так уже понимаем.

Он замолчал, и в этом молчании было больше признания, чем в любых произнесённых вслух словах. Мы оба знали, что чувствовали. Мы оба выбрали не произносить этого вслух — не из трусости, а потому что некоторые слова, будучи сказанными, делают расставание невозможным, а расставание, как ни горько, оказалось единственным честным выбором из всех доступных.

— Я буду скучать, — сказала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу — тихие, без всхлипов, просто медленно катящиеся по щекам.

— Я тоже, — сказал он, и голос его впервые за весь разговор дрогнул.

Он поднялся, помедлил у двери — словно раздумывал, не сказать ли что-то ещё, — но в итоге просто коротко кивнул и вышел. Я осталась одна за столом с остывающим ужином и ощущением, что часть меня, только-только начавшая срастаться после потери памяти, снова треснула по новому шву.

Через месяц я переехала в собственный дом у восточных ворот столицы — скромный, но полностью мой, купленный на первое жалованье от новой должности. Пискля перебрался со мной, объявив, что кто-то же