Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

– Я-то ходил! – разгорячённо проговорил он. – У меня та церква вот где! – Он красноречиво провел ногтём по горлу. – Моя мамка в той церкви обреталась, да попов слушала! А те её к смирению призывали. Молилась часами, а потом шла и…

Тут он на полуслове замолчал и поник. Пьяно смахнул слезу и продолжил:

– У купчишки одного моя мамка в содержанках ходила. Я по малолетству сперва не понимал, а потом, когда подрос, видел у неё то синяки на шее, то кровоподтёки под платьем… А потом ходила, грехи к тем попам замаливала, да копеечки ещё совала им, чтоб от греха-то откупиться…

Все потрясённо смотрели на Матвея, а он, утерев скупую слезу, продолжал:

– А потом забрюхатела от того толстопузого, да извела дитя. И сама через три дня померла… Мне всего с десяток годков было. Вот я и хлебнул тогда горя по-настоящему. Выживал, как мог. И никто, никто в той её церкви мне не помог! Ни Бог этот ваш, ни попы его!

Он пьяно стукнул кулаком по столу и вдруг озорно на всех посмотрел и произнёс:

– А чё это вы все на меня повылупились? Айда танцевать!

Но никто не пошевелился. Варя еле сдерживала слёзы – представляла грязного мальчишку на улице, которому некому было помочь. Отвернулась к окну, пытаясь прогнать картины из головы. Синицын поглаживал её по плечу и больше ни на кого не обращал внимания. Матрёна поспешно снимала иконы с красного угла, а Матвей уставился в одну точку и вдруг сразу стало заметно,

насколько он пьян.

– Ну, пошли мы, хозяева, – поднялась Варя и потянула за собой Синицына. – Поздно уже, а завтра рано вставать. Благодарю за угощение, за танцы, за беседу! Спокойной ночи!

Синицын уже порысил ко входу и стоял с Вариным пальто в руках. Быстро учится, молодец, – вяло подумала Варя и подставила ему плечи. Заматываться в платок не стала – пусть волосы кудряво рассыпаются по меху – и эффектно вышла на улицу.

***

Теперь они зажили сытнее – Синицын приволакивал то мешочки с мукой из своего красноармейского пайка, то выменянное на какое-то своё имущество драгоценное масло, соль. Один раз принёс даже четверть сахарной головы – настоящее богатство! Варя при виде него с грустью вспомнила варенье из отцовского дома. Так как сахар был дорог, оно было драгоценным лакомством. Его подавали в плоских блюдечках дорогим гостям, и елось оно маленькими ложечками, намазывалось на блины или булочки, запивалось ароматным чаем из самовара.

Варила душистое варенье маменька самолично, строго отмеряя сахар и ягоды, помешивала, чтобы не пригорело, а слугам доставались только белые пузырчатые пенки. Варя была сластёной и страсть как любила намазать на ломоть свежеиспечённого хлеба с хрустящей горбушкой большую ложку малинового или клубничного варенья, а потом с аппетитом поедать на улице, под любимыми яблоневыми деревьями. Как же сытно они жили!

Повздыхав, Варя плелась в сени, оглядывала драгоценное хозяйство – вот ровными рядами выстроились росточки белой репы. Её высаживали ранней весной самой первой, и за короткое лето получалось вырастить два урожая. После снятия первого урожая, в середине лета сеяли жёлтую репу – и она сидела в огородах до первых заморозков. Тут же, в соседнем ящичке, была посеяна свёкла и редька, всходил тонкими стебельками редис. Потом, уже в грунт, они с Федорой высадят лук-порей, репчатый лук и петрушку, ревень и сельдерей. Большая часть огорода была отдана под картофель, но где взять столько семенного материала, Варя не знала. Прошлой зимой картошка их отлично спасала, но быстро кончилась. В этом году планировали посадить больше.

Сглотнув слюну, Варя привычно схватила свою корзинку, повязала тёплый платок, надела вязаную Федорину жилетку и засобиралась в лес. Надо было поискать трав для снадобий и обдумать своё положение.

Пока ноги сами несли привычной тропой на окраину деревни, мысли Вари были заняты домашними делами. Лидушка уже вовсю просится на улицу, а обуви на неё нету. В деревне до зимы был старик, который плёл лапти, да заболел тифом и умер. Где теперь справить дочке башмаки? А ещё ей нужны тёплые штанишки и курточка, потому что до лета ещё далеко.

Варя бы пошила ей одежду, но все ткани из запасов Федоры, даже самые грубые и старые, были давно выменяны на еду. Осталось только распороть Варину синюю юбку да пошить из неё дочке одёжку. А в чём тогда самой ходить?

По весне оказалось, что в деревне умерла почти половина населения. Больше всех ушло малолетних детей – выживали только те, что были старше десяти-одиннадцати лет. Старики со старухами, жалея малышей и отдавая свою еду им, тихо и незаметно умирали, добровольно покидая семьи. Одним ртом меньше – и уже легче. Все, кто прошлым летом добровольно продавали хлеб по продразвёрстке, зимой сильно об этом пожалели. Выжившие были умнее и прятали теперь любые продукты, которые у них появлялись.

Варины пальцы ловко обрывали набухшие почки у сосны и берёзы. Их она будет использовать в противовоспалительных отварах, для простывших и тех, у кого проблемы с желудком. Маленьким ножичком соскребала молодую кору с дубов, осинок и вербочек. Собирала крохотные листочки брусники для лечения огневицы, выкапывала корни лопуха и папоротника. Через пару часов руки у Вари уже были перепачканы липким липовым соком, под ногтями забилась грязь. Она устала и решила сделать привал. Пошла на любимое место – к реке.

Тщательно помыла руки, не пожалев прихваченного с собой кусочка мыла, лежавшего в полотняной сумке, которую всегда таскала в лес вместе с корзинкой ещё с прошлого лета. Умыла лицо и уселась на пенёчке, сняв вязаный жилет и платок. Подставила тёплым лучам солнца лицо, наслаждаясь его лаской.

С собой из лесу прихватила заячью капусту – побеги кислицы, которыми тут же начала утолять голод. Еда так себе, но другого всё равно ничего не было. В корзинке лежали пару сморчков и целых три грозди вёшенок, срезанных с древесных стволов. Невиданная удача! Дома они их отварят и сделают сытную грибную похлёбку.

Тут же вспомнился стол на именины Матрёны. Вот так пир горой! Варя тогда в самом начале втихаря припрятала два кусочка пирога для Лидочки и Федоры, а сейчас с тоской вспоминала вкус.

– Не разделишь со мной завтрак, Варвара Александровна? – вдруг услышала совсем рядом низкий мужской голос. Вздрогнула, подобралась. Совсем не услышала, как Матвей подкрался, и не знала, как долго находился за спиной. Обернулась, смерив его внимательным взглядом.

– А нечего делить, Матвей Ильич. Ты, вроде, не травоядный. А у меня вот – только кислица и есть. Да сырые грибы. Будешь? – лукаво улыбнулась и кивнула на корзинку.

– Ну так у меня есть, что разделить. Чем богаты, тем и рады, – деловито садился рядом на апрельскую травку и доставал хороший ломоть хлеба из котомки Матвей. Разделил поровну, протянул Варе её часть. Та взяла не сразу – испытующе посмотрела ему в глаза, но не заметила ни тени насмешки или скрытого умысла. Взяла. Помедлила, сразу есть не стала. Пусть видит, что мы не голодные.

– Благодарю. Мне очень приятно, – вежливо сказала ему и улыбнулась одними губами. Лёгкий ветерок донёс до неё еле заметный терпкий запах мужского пота и чуть заметный дымок, как будто он стоял где-то рядом с костром. – И часто ты, Матвей Ильич, ходишь по утрам по лесу? Вроде как работы у тебя нету?

– А не часто. А сегодня вот к барскому дому ходил. Порастащили там всё мужики на дрова да на продажу чего, а кто-то еще и поджечь пытался. Увидел дымок, прибежал. Еле затушил. Хорошо, что до стен не добралось – хлам на дворе загорелся. Всё-ж таки казённое имущество, я за него ответственность несу.

Варя отвернулась, молча жуя хлеб. Мысль о её бывшем доме не всколыхнула внутри ничего. Там жила какая-то другая Варя, которая отдавала приказы, ела досыта и верила, что всё в её жизни будет хорошо. А здесь сидела другая девушка, которая заставляла себя есть ароматную горбушку медленно, тщательно пережёвывать кусочки и маскировать покашливанием бурчание голодного желудка. Почему-то совсем невыносимо было показать, как она на самом еле хочет есть.

– А ты, Варвара, всё по лесам бегаешь? Шепчутся бабы-то, что ты травками какими-то промышляешь, коренья да грибочки перетираешь. Яды собираешь…

Варя громко и показательно рассмеялась.

– Яды собираю, ахахаха, – проговорила она сквозь смех. – А на-ка загляни, какие я яды