Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

набрала, Матвей Ильич. Вот тут у меня почки липовые, берёзовые, вот кора, а вот листья брусники. Никогда ты брусникой не травился, нет? А жаль… А зимой ко мне те бабы бегают за отваром от простуды, от поноса, от сыпи… Ну курицы, ну пустоголовые! Кто ж их тут без меня лечить будет? После тифа никого не осталось, кто бы в травках понимал. А и я не всё понимаю, чему успел меня старый аптекарь обучить, то и собираю. Ты аптекам тоже не доверяешь, Матвей? А?

Во время её тирады Матвей впился в неё зелёными глазами и внимательно следил за губами. А потом внезапно наклонился и поцеловал. Доли секунды хватило на то, чтобы Варя сообразила, что происходит, и оттолкнула его, повалив на траву. Потом отвернула лицо и гневно процедила:

– Ты что это себе позволяешь, подружкин муж? Совсем ум пропил?! – сердце у неё колотилось как сумасшедшее, губы горели, хотя поцелуй длился всего мгновение.

– Ну Синицыну же ты позволяешь себя поцеловать, – зло бросил он, поднимаясь и отряхиваясь от налипшей травы и иголок. – А я чем хуже?

От возмущения Варя аж подпрыгнула и приземлилась на прямые ноги. Не стесняясь в выражениях, заорала на него:

– Да Синицын меня замуж позвал, остолоп ты деревянный! Ты что же про меня удумал? Раз вдова, так всё можно теперь? И защитить некому? – дыхание кончилась и Варя молча начала собирать вещи – сброшенный жилет и платок, корзинку, сумку. Вскочила на ноги, обернулась на Матвея и припечатала: – Дурак недогадливый! – и с досадой пошла прочь, не оглядываясь.

Как она и ожидала, следом за ней Матвей не пошёл. А она была слишком гордой, чтобы посмотреть. Так и дошла, злясь, до самого дома. Было обидно, что в его глазах она выглядела легкомысленной и гулящей бабёнкой. А она не такая! В этот раз она не позволит себе ничего лишнего, как было с мужем. Ни за что!

***

Дома окунулась в домашние дела, чтобы руки были заняты. Раскладывала брусничные листья на просушку на печке, на подоконник выложила пластинки коры и чисто вымытые корневища лопуха и папоротника. Почки разложила на улице – они тяжёленькие, не улетят от весеннего ветра.

Но покой никак не приходил. Решила затопить баню да погреться, потому что жира на костях совсем не осталось и Варя постоянно мёрзла. Заодно и Лидочку погреет, и Федоре останется. Запасов дров уже не было, по слабости сил приходилось постоянно таскать из леса маленькие ветки да хворост, но зиму уже пережили и замёрзнуть им не грозило. Поэтому Варя высыпала в печку целую кучу сосновых шишек, сухие ветки с иголками, тонкий хворост и одно небольшое полено. Должно хватить. Поставила на каменку большое ведро с холодной водой. Приготовила свои притирания – пучки с луговыми травами, настой из корня мыльнянки с добавлением пионового цвета – Варино личное изобретение. Для волос налила себе отвара ромашки, которой поила простывшую где-то Федору. За приготовлениями прошло пару часов, и баня успела нагреться. Пришлось подкинуть ещё шишек, и печка сильно дымила, но Варя и этому была рада.

Когда всё было готово, она отвела в баню Федору и Лидочку и пропарила их как следует березовыми веничками. Федора научила её парить ещё в прошлую зиму, и Варя теперь сама заготавливала веники и охаживала ими домашних. Наконец, оставшись одна, приступила к самой любимой части.

Зачерпнула склизкого отвара из корня мыльнянки и омыла тело. Мыльная масса хорошо смывала пот и липкость с кожи. Облившись прохладной водой, Варя растянулась на полке и замерла. Вот эти моменты – когда не нужно было никуда бежать и можно было просто остаться одной – она особо любила. Мысли текли неспешно, плавно. Голова обдумывала события дня. Варя размышляла над тем, с чего вдруг Матвей начал проявлять к ней интерес, и как ей на это реагировать. Он, будучи сдержанным и аккуратным, вдруг так недвусмысленно ведёт себя с ней. Что это?

Немного подумав, Варя решила расспросить Матрёну о том, что происходит у них в семье. Всё ли гладко?

Потом мысли плавно перетекли на неё саму. Варя за последние дни чётко почувствовала, что к ней вернулась былая привлекательность. Она привела к ней и Синицына, и Соколова. Её гордость – пышные локоны – кажется, имели какую-то свою, колдовскую силу. Варя улыбнулась своим мыслям и села. Потянулась за пучком сухой травы и начала с силой тереть кожу, смывая ороговевший верхний слой. Потом решилась, налила в ковшик воды и прочитала читанный в тетрадке заговор:

Пусть слово моё будет крепче камня,

Пусть воля моя будет крепче ветра,

Пусть тело моё будет желанно,

Пусть имя моё будет вечно.

Пусть вяжет ко мне любимых крепко,

Пусть сила моя над ними будет,

Пусть слово моё звучит слепо,

Повиноваться они мне всегда будут!

Произнесла три раза над водой и ощутила озноб, как будто мощная сила судорогой прошла сквозь её тело и Варя быстро, пока не передумала, облила себя этой водой. Потом спешно промыла волосы мыльным раствором, хорошо ополоснула и под конец вылила на пряди ромашковый отвар. Он придавал кудрям золотистый отблеск и нежный травяной аромат. Да будет так, как я сказала, – напоследок произнесла Варя, завернулась в чистую простынку и вашла из бани наружу.

Глава 17

Зашла в баню одна Варя – вышла совсем другая. Эта новая Варя совсем не хотела быть битой миром. Она готовилась сама управлять своей судьбой и брать всё то, что даёт ей жизнь. Она и раньше хотела всего самого лучшего и побольше, но сейчас была полна решимости не ждать милостей у судьбы.

Перво-наперво Варя перестала заплетать косу. Верила в колдовскую силу своих волос цвета потемневшей меди, рассыпала их по плечам, с удовольствием чувствовала их приятную тяжесть. Вторым делом укоротила юбку – старую просторную крестьянскую одежду, бившую по ногам при ходьбе и тяжелевшую от росы, набранной с утра с высокой травы. Варя давно уже мучилась с ней, а сейчас отрезала от нее кусок длиной в локоть и открыла миру стройные щиколотки. Сейчас они были затянуты в её старые зимние ботинки, в которых она приехала в барский дом, а летом будут по-крестьянски босыми. Свобода!

Из отреза ткани, получившейся от подола, сшила Лидочке платьишко. Кроила, примеряла, сшивала лоскуты, и теперь девочка топала по избе в синем платье из хорошей, добротной ткани. Пришила спереди дочке кармашек, куда та с удовольствием складывала свои нехитрые игрушки да найденные во дворе камушки.

Всё чаще пропадала в лесу, с удовольствием разминая ноги, вдыхая запах новеньких, светло-зелёных листочков. Соскучилась за зиму по свободе и одиночеству – в избе остаться наедине со своими мыслями было очень сложно, да и ребёнок не давал прохода. Мамкал, висел на руках, требовал внимания. А сейчас, по весне, в лесу никого из людей не было, и Варя мысленно пила весенние соки, эту молодую яркую природную энергию, и расцветала.

После своего банного заговора с удовольствием отметила, как изменился Синицын. Молодой красноармеец слушался её беспрекословно, исполнял любые прихоти. Варя, грешным делом, даже иногда придумать не могла, чем бы себя потешить. Что с него взять-то?

А вот Соколов на глаза не попадался. Выезжал с мужиками на пашню, готовился к посевной, проявил свою недюжинную хозяйскую хватку. Будучи городским, умело пользовался советами тестя и васильевских старожилов, потому и снискал себе уважение не только бедноты, но и крепких, зажиточных мужиков. Вместе делили угодья, распределяли, кто где сеет. Смело несли мужики ему семенной материал, знали, что он теперь местный, во вред деревне не сделает ничего.

Варя же злилась этой его деловитости. Когда была дома – выглядывала в окно, сторожила лихую рыжую голову. Хотела видеть его, ловить взгляд на себе, чувствовать внимание. Но не получалось его встретить, как ни старалась. Будто оттолкнула от себя его колдовством, а не приманила. Днём делала запасы, развешивала пучки, растирала в каменной ступке кору и сушеные грибы, нарезала кружочками корнеплоды и расстилала на оконце, под весеннее солнышко. А ночами грезила о Матвее, гладила своё тело, умирала от любви и желания. Бурлила молодая кровь, просила ласки и душевного тепла. Не хотела быть для него любовницей, мечтала быть жизнью его, кровью его, чтобы не мыслил себя без неё.