Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

***

К Дню летнего солнцестояния Варя готовилась особенно тщательно. Он был особо отмечен в заветной тетрадочке Мико, где было написано, что в этот день можно зарядиться энергией и направить её на исполнение задуманного. Варя знала, что в этот день деревенские тоже будут зажигать костры, собирать травы, гадать на реке и веселиться. Первый этап сельских работ завершён – все культуры высажены, можно позволить себе отдохнуть.

Мужики традиционно доставали из закромов самогон да брагу, девушки и женщины готовили наряды, плели венки, пекли пироги и доставали угощение, припрятанное для особых случаев. В этом году Матвей с Синицыным решили поддержать деревенский праздник, чтобы поднять дух крестьян, и дали добро на его проведение. За остальным дело не стояло: мужики несли столы, самовары, рубили дрова, женщины готовили угощение. И только Варя, сославшись на недомогание, ушла потихонечку в лес да зашла дальше обычного.

На закате разожгла костёр, разложила камни по особым точкам вдоль него. Надымила сушёными травами, чтобы отогнать злых духов. Многое делала не по-писаному, из тетрадки, а по наитию, будто руководил кто-то её рукой. Не удивлялась, а просто делала то, что было надобно.

После того, как проговорила заветные слова и призвала к себе силу, долго танцевала вокруг костра, простирая над ним то руки, то ноги, очищая и тело своё, и мысли. Поклонилась заходящему солнцу, запела мелодию, чтобы вибрации от горлового пения пронизали всё тело. Закружилась до изнеможения, упала. Заговорила и выпила принесённую с собой водицу. Почувствовала, как наполнилась энергией, желанием двигаться, бегать, танцевать. Почувствовала прилив сил и поняла, что обряд совершен правильно. Уже в сумерках собирала вещи, тушила костёр, одевалась и шла по тёмному лесу домой, напевая легкомысленную мелодию.

Когда уже подходила к опушке леса у самой деревни, на поляне увидела гуляющих людей. Веселье было в самом разгаре – девушки и горстка подрастающих парней танцевали у костра и пели народные песни. Мужики постарше, пережившие мировую войну, тиф и Гражданскую, стояли в сторонке и пили горькую, закусывая прошлогодней квашеной капустой и молоденькой редиской. Женщины с детьми плели венки и рассказывали девочкам, как правильно гадать. Картина выглядела тихой и мирной. Тут же была и Федора, за руку держащая Лидочку, которая широко раскрытыми глазами смотрела на весь этот праздник. Варя тут же поняла, что не хочет к ним идти. Вот и Синицын тоже там выпивает, ещё целоваться полезет…

Сзади хрустнула ветка и жаркие руки обняли её за талию. Обернулась – он. Ждал, родимый. Прижался губами к её рту, обхватил ладонью лицо. Варя вся подалась ему навстречу, прильнула полной грудью, заструилась вдоль его тела. Матвей прижал её к сосне, второй рукой жадно шаря по телу.

– Не здесь, – прошептала Варя, вырвалась и убежала назад, в темноту леса. Председатель устремился за ней.

Глава 19

Варя бежала всерьёз, стремясь углубиться в лес, знала, что Матвей не отстанет. Ценой жизни догонит её, и тогда может случиться всё, что угодно. Сердце колотилось как бешеное, блики костра жёлтыми пятнами вспыхивали на сосновых ветках, на крепких смолистых стволах. Где-то вдалеке слышался смех, пение. Они подогревали кровь, которая бурлила, словно после трёх рюмок самогонки. Матвей куда-то исчез, но потом вдруг выпрыгнул у неё на пути и крепко схватил в объятия. Повернул, и Варя оказалась прижатой к тёплой шершавой сосне. Горячие губы впились в её рот, и она ответила, раскрывшись в поцелуе и впуская его внутрь. Тяжёлое мускулистое тело припечатало так, что она не могла дышать. А может быть, не могла сделать ни вдоха от страсти, которая мощно поднялась от её женского естества куда-то вверх, до горла, а потом сквозь макушку ввысь, в самое небо.

Матвей нетерпеливо развязал тесёмки на блузке, распахнул тонкую ткань спереди и накрыл горячей ладонью молодую упругую грудь. Острый сосок впивался в шершавую мозолистую кожу его пальцев, он водил их кругами по Вариному телу, и она выгибалась ему навстречу.

– Нельзя, Матвеюшка, нельзя нам, – сопротивлялась Варя, но тело прижималось всё горячее, а ноги уже обвивали его бёдра, раскрываясь, но оставаясь недоступными из-за пышных складок юбки. Матвей нетерпеливо ёрзал, но удерживать Варю, ласкать её грудь и избавляться от юбки одновременно не получалось. Строптивая бабонька так и норовила ускользнуть, да ещё и шептала, что это грех.

– Почему же нельзя, Варенька? Любить же не грех, зачем нам тогда Бог послал друг друга? – горячечно шептал в её шею, вжимался в неё всеми частями тела, стремясь проникнуть, раствориться, пропасть в этой сумасшедшей коже с запахом солнца.

– Может, испытывает он нас, а может просто не должны мы… У тебя Матрёна, ты же хотел её, когда женился, вот и иди к ней, она всегда тебя примет, – лихорадочно шептала Варя, отнимая его руки от себя, но они возвращались вновь, гладили, щипали, обхватывали, запоминали.

– Мне всё равно на Матрёну, я тебя хочу, – выдохнул Матвей и вернулся к её рту, чтобы украсть ещё один поцелуй.

– Хочешь меня? – издевательски прокричала Варя, уже не боясь, что их услышат. Они кружили вокруг костра, но далеко в лесу, где до них доносились лишь редкие отзвуки всеобщего веселья. – Меня хочешь? Не её?

Она извивалась, и хохотала, и уворачивалась от его рук, и тем самым сводила с ума.

– А нельзя! Нельзя, слышишь! – теперь уже открыто насмехалась над Матвеем, который уже ничего не соображал от желания и только ловил её от сосны к сосне, хватаясь то за яркую юбку, то за развязанную тесёмку на блузке, которая открывала по очереди и безупречное полукружье груди, и целую грудь с вишнёвым соском.

А Варя убегала от него, уже обретя полную ясность сознания и зная, куда ведёт послушного Матвея, как на верёвочке.

– А не буду я твоей, Матюша, покуда женой меня не назовёшь, – лихорадочно шептала ему в ухо, позволяя дотронуться до себя, а потом с диким хохотом отскакивала и продолжала: – А ночки со мной сладкие-сладкие, да недоступные тебе, милый. Муж меня знаешь, как научил любить? Твоей дуре-Матрёне сроду не снилось, небось стыдливая она, робкая. А я – нет!

И вновь кружилась, дурачась, куражилась и водила за нос мужика, который злился и оттого желал её пуще прежнего. Чувствовала свою власть над ним Варвара, играла, как с котёнком. Потом чётким, отточенным движением упала на мягкую хвойную подстилку и притянула к себе Матвея, который, одурев от счастья, уже тащил её юбку наверх:

– Возьмешь меня замуж, Матвей? Возьмёшь? – Варя сжимала ноги, лупила его по рукам, дурманила близким ароматом.

– Возьму! – хрипло проревел Матвей, устав отбиваться от строптивой бабы.

– Поклянись жизнью матери! Клянись! – не сдавалась Варя. – Скажи: беру тебя, Варвара Гаврилова, в жёны, клянусь!

– Клянусь! – эхом повторил за ней Матвей. – Кем хочешь клянусь! Христом Богом, жизнью матери, Матрёной клянусь!

– Матрёной не надо, – пропела Варя, – Помни же свою клятву Матвей, да будет так!

Варя рассмеялась и сама сняла с себя блузку, безмолвно приглашая его к своему телу. Возбуждалась, глядя, как жадный мужской взгляд пожирает её всю, раскрываясь под ним, млея от прикосновений и горячечных поцелуев, которые он оставлял на смуглой коже.

Уже не видно было ни отблесков костра, не слышно криков людей. Только луна освещала их колкое ложе, и глаз уже давно привык к лесной темноте. Насытившись первый раз, Матвей любил её долго и ненасытно, в Варя пила его соки, его горячую страсть и наполнялась любовью. Казалось – вот оно, то, ради чего стоит жить. Вот чего хотела всю жизнь и чего добивалась, такое счастье ей было дано, и она полностью его заслужила.

А когда стало светать, они опомнились и начали лихорадочно приводить себя в порядок, тихо переговариваясь.

– Приходи ко мне завтра к вечеру, – прошептала Варя. – Я отошлю Федору с дочкой к Петровне, и мы с тобой всё обсудим. Я не смогу ждать долго, я всё продумала. Мы с тобой поженимся, и очень скоро.

Матвей обнял её, заглянул в бездонные глаза, куда не долетал даже слабый лунный свет и сказал:

– Всё, что захочешь, любимая. Я не отступлюсь, – и нежно поцеловал.

Потом они спешно шли по лесу. Матвей провожал её до опушки, а потом долго смотрел вслед, трогая пальцами