Мы сегодня не умрем, приходи завтра - Саммер Холланд

– Не всем нравится, как вы решили вопрос с «Кирпичами», – медленно произносит оружейник. – У этих ребят плохая репутация в нашем квартале, и когда люди увидели, что Роберт Кэмпбелл вышел на сбор вместе с худшими из них, они заволновались. Вы казались им более надежными.

Это официально. Мы – идиоты. Каждый здесь знает, что Сэм и его друзья торгуют наркотой. Каждый, кроме нас самих.

Почему, принимая в банду всех «Кирпичей», кто попросился, мы не провели элементарную проверку?

Карл буравит меня взглядом, ожидая ответа. Черт. Сам с собой я поругаюсь после, а пока нужно просто принять правду: мы облажались. Главное, больше не повторять.

– Можешь им передать, что переживать не стоит? – прошу я. – Это временная мера, и люди могут быть спокойны: наши принципы не меняются.

– Ты уверен?

Вопрос, хоть и произнесенный ровным, безэмоциональным тоном, выдает напряженность не самого Карла, а всего района.

Я выдерживаю пристальный взгляд.

– Абсолютно. У нас есть план.

– Хорошо, – кивает он, явно удовлетворенный этим ответом. – На днях Тристан хотел сделать заказ… Скажи, чтобы пришел ко мне, как будет время. У меня есть информация.

– Обязательно, – усмехаюсь я. – Он зайдет.

Единственное, что может перебить чувства Тристана к очередной бедной девушке, – его многолетняя любовь к оружию. Еще в детстве, как только он понял, что не сможет справиться со своими обидчиками кулаками, начал искать варианты понадежнее. И уже через полгода каждый, кто хотел назвать его Багетом – за спиной, конечно, – сначала оглядывался.

Когда я выхожу на улицу, Кемал и Ламия уже приходят к чему-то общему – по крайней мере, выглядят так, будто ждут меня вместе. Теперь можно не стоять подальше.

– Все как договорились, – произносит Кемал, – только мы с Рами будем прикрывать тебя, изображая парочку на свидании. Так точно никому в голову не придет, что мы там по делу.

Его идея неплоха: вдвоем они могут даже зайти на чужую территорию. Все знают, что у нас в банде нет девушек, и все знают, что Кемал – тот еще ходок. Очень удобно.

– Хорошо, тогда разделяемся, – киваю я в сторону парка. – Рами, спасибо за помощь.

– Она была против, – не дает ей и рта открыть Кемал. – Тебе для информации.

Шутка выходит совершенно неожиданной, я не успеваю даже понять, что она неуместна, и захожусь тупым бессмысленным смехом.

– Честное слово, вот если бы ты была за, я бы напрягся.

Ламия сверкает глазами еще раз – теперь на меня – и тянет Кемала за рукав.

– Идем уже, – просит она. – Мы слишком долго стоим посреди улицы.

Они идут к парку впереди – я держусь в доброй дюжине шагов, будто бы не с ними. Уже зайдя внутрь, мы разделяемся окончательно: Кемал обнимает Ламию за талию и ведет вглубь парка, мне же достается узкая тропинка вдоль высокого кирпичного забора, полностью изрисованного граффити, который плавно переходит в кладбищенский.

В прошлом году вышла дурацкая реклама компьютеров, оказавшаяся настолько прилипчивой, что до сих пор иногда крутится в голове. На первый взгляд в ней мало смысла, но позже он таинственным образом проявляется.

Поднимем бокалы за безумцев.

Бунтарей.

Смутьянов.

Тех, кто смотрит на вещи иначе.

Пока другие могут считать их сумасшедшими, мы видим гениев.

Ведь люди, достаточно сумасшедшие, чтобы думать, будто они способны изменить мир, оказываются именно теми, кто делает это.

Сначала я злился на эту рекламу – кто поднимает бокалы за бунтарей? Единственное, что поднимается в Англии, – полицейские дубинки. Но позже подумал: а если эти слова – действительно то, кем мы хотим быть у себя, в Бистоне?

Присматривая с пригорка одним глазом за прогуливающимися Кемалом и Ламией – в этой зоне парка еще нет деревьев, и он почти весь как на ладони, – я возвращаюсь мыслями в магазин Карла.

Люди на улице доверяют нам не потому что мы пришли первыми и не потому что угрожали. Большинство из них уже знали, кто из банд чем занимается и с какими принципами приходит в бизнес. И пока мы, малолетние идиоты, строили из себя хозяев Бистона, это нас выбрали, а не мы.

И от этого осознания вдруг становится легче. Если наши принципы подходят не только улицам, но и магазинам, значит, мы правы, а «Стволы» – нет. Нам не придется заново уговаривать восточные кварталы – достаточно разобраться с теми, чьи принципы куда хуже наших.

Когда все закончится, наши клиенты сами расскажут другим, насколько мы справедливы и неприхотливы. И те не станут спорить и сопротивляться. Все образуется само собой.

Мы и есть те бунтари, за которых хочется поднимать бокалы. «Жнецы Коттингли» не только на словах делают улицы лучше.

Кажется, я начинаю думать словами Кемала. Но разве это плохо? Может, теперь дошел до уровня его ума, и нам станет еще легче разговаривать.

Солнце начинает катиться к горизонту. Летом темнеет поздно, и у меня есть достаточно времени, чтобы успеть все до заката. Когда жилой район заканчивается и начинается кладбище, забор становится значительно ниже, но и тропинка устремляется вниз.

Скоро должен появиться тот участок, с рассыпавшейся кладкой. Вряд ли ее восстановили: городу плевать на старое заброшенное кладбище. В последний раз здесь кого-то хоронили лет пятьдесят назад, и большинство могильных плит давно покосились, склонившись в разные стороны, заросли густой травой.

Вот он. На всякий случай останавливаюсь и оглядываюсь назад, проверить, как там Кемал. В этой части парка густо посажены деревья, и приходится даже сделать несколько шагов вглубь… Но далеко я не успеваю уйти.

На самом краю этого узкого перелеска, ровно перед тем, как начинается спуск с пригорка, Кемал целует Ламию Рами, прижав ее к дереву и закрыв телом.

Не мое дело. Они должны были изображать парочку на свидании – они этим и заняты. Полагаю, вся эта картина означает одно: можно спокойно пробираться на кладбище. Но не успеваю я попятиться назад, как Кемал отрывается от своей… кто она там ему?

Он поднимает взгляд, перехватывая одновременно Ламию за подбородок, смотрит на меня исподлобья и кивает влево. Проследив за направлением, куда он показывает, я наконец замечаю проблему.

Чуть ниже, на другой тропинке, стоит человек. Его плохо видно издалека, но кое-что все же очевидно: цвет кожи – в большинстве своем в «Стволах» ямайцы или другие выходцы с Карибских островов – и огромный мачете, болтающийся на поясе.

Кемал устраивает ему шоу, на которое тот, кажется, ведется. Я стараюсь двигаться как можно аккуратнее, так, чтобы не нарушать тишину пустынного парка треском сухих веток или