Все началось с измены - Рина Рофи

Через пятнадцать минут, на самом интересном месте про поиски волшебного источника, оно окончательно перешло в безмятежное детское посапывание. Он уснул, сжимая в руке угол одеяла.

Я замолчала, закрыла книгу. Тишина, наступившая после моего голоса, была особенной — наполненной покоем и выполнением долга.

И тут его рука — широкая, тёплая — накрыла мою, лежащую на коленях. Он не просто взял её. Он поднёс к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Поцелуй был медленным, почти благоговейным, ощутимым каждой клеткой кожи.

— Пойдём, — прошептал он так тихо, что слова почти слились с дыханием. Его губы коснулись моих пальцев. — В кровать.

Он не говорил «спать». Он сказал «в кровать». И в этих двух словах, произнесённых в полной темноте над спящим сыном, было всё: и усталость дня, и благодарность за этот момент, и обещание продолжения той близости, что началась за городом, и просто — потребность быть рядом.

Я смущённо кивнула. Он осторожно помог мне подняться, не издавая ни звука, и мы на цыпочках выскользнули из комнаты Демида, прикрыв за собой дверь.

В коридоре он уже не шёпотом, но всё так же тихо, сказал:

— Моя спальня. Если, конечно, ты не хочешь в ту самую «гостевую».

— Твоя, — так же тихо ответила я, и моя рука сама нашла его руку.

Мы шли по тёмному коридору в его комнату, и это уже не было побегом или неловким пересечением границ.

Его спальня находилась в противоположном крыле дома, вдалеке от комнат Демида и гостевых. Дорога по длинному, тёмному коридору, освещённому лишь ночными светильниками, казалась бесконечной и полной молчаливого ожидания. Он вёл меня за руку, его шаги были бесшумными и уверенными.

Переступив порог, он закрыл за нами тяжёлую дубовую дверь. Тихий, но чёткий щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал в тишине как точка, отсекающая весь внешний мир. Больше не было ни сына, ни слуг, ни обязанностей, ни прошлого. Была только эта комната, полумрак и мы.

Он развернулся ко мне, и в следующее мгновение я уже была прижата спиной к двери. Не грубо, но с такой неумолимой решимостью, что дыхание перехватило. Его губы нашли мои — не спрашивая, не пробуя, а сразу погружаясь в глубокий, жадный поцелуй, в котором чувствовался весь накопившийся за день голод и нетерпение. Его руки, горячие и сильные, жадно заскользили по моему телу: одна вцепилась в мои волосы, откинув голову назад для более глубокого доступа, другая прошлась по боку, по бедру, срывая с меня футболку, которая теперь казалась лишь ненужной преградой.

— Маша, я… — он прошептал моё имя прямо в губы, прерывая поцелуй на полуслове, и в этом обрывочном признании слышалось всё — и страсть, и какая-то почти болезненная интенсивность чувства, и невозможность выразить это словами.

— Маркус… — вырвалось у меня в ответ, когда его губы обожгли мою шею, а пальцы нашли край шорт. Это был не стон удовольствия, а скорее звук полной капитуляции, растворения в этом водовороте, который он снова поднимал вокруг нас.

Он снял с меня всё, что ещё оставалось, прямо там, у двери, в полосе лунного света, падающего из огромного окна. Его собственные вещи слетели с него так же быстро. И когда наша кожа наконец соприкоснулась без всяких преград, он издал низкий, сдавленный звук — смесь облегчения и нового, ещё более острого желания.

— Я не могу… когда ты читаешь ему… смотришь так… — он бормотал обрывочные фразы между поцелуями, которые теперь сыпались на мои плечи, грудь, живот. — Ты делаешь этот дом… живым. Делаешь меня…

Он не договорил. Вместо слов он подхватил меня на руки, и через несколько шагов мы рухнули на огромную кровать. На этот раз не было места нежности или медлительности. Была только насущная, животная потребность соединиться, стереть расстояние, доказать себе и друг другу, что это — не сон, не мираж. Что мы здесь, вместе, и это — наше единственное, неоспоримое «сейчас».

И когда он вошёл в меня, глубоко и властно, я вскрикнула— тихо, подавленно, потому что даже здесь, в его святая святых, мы должны были быть тихими. Но в этом крике был весь мой ответ. На него, на эту ночь, на это безумное, пугающее и прекрасное будущее, которое начиналось здесь, в его постели, под его телом, под его тяжёлым, прерывистым дыханием у моего уха.

Глава 14

Клубника

Утренний свет, уже не такой робкий, как в загородном доме, пробивался сквозь тяжёлые портьеры в его спальне на Рублёвке. Он падал на спутанные простыни, на нашу кожу, на его расслабленное, спящее лицо. Я проснулась первой, лежа в кольце его руки, и какое-то время просто смотрела, как свет играет на его ресницах, на резкой линии скулы, на губах, которые даже во сне сохраняли привычную твёрдость.

Потом он зашевелился. Не открывая глаз, он потянул меня ещё ближе к себе. Его губы коснулись моего плеча, и я почувствовала, как он делает глубокий вдох, вдыхая мой запах.

— Я мог бы к этому привыкнуть… — прошептал он хриплым от сна голосом прямо в мою кожу. Слова были сонные, необдуманные, вырвавшиеся из самого подсознания.

От них у меня внутри всё перевернулось. Я смущённо уткнулась лицом в его грудь, пытаясь спрятать свою реакцию. Но он почувствовал.

— Я серьёзно, — добавил он уже более чётко, как будто сам осознал смысл сказанного. Его голос приобрёл ту самую, привычную для него весомость. Он не спрашивал, не сомневался. Он констатировал факт, который его самого, кажется, удивил не меньше, чем меня.

Мы лежали в тишине, и эта тишина была наполнена гулким эхом его слов. «Привыкнуть»… Это означало не просто провести вместе ещё несколько ночей. Это означало сделать это нормой. Частью утра, частью жизни.

Я не знала, что ответить. Вместо слов я просто подняла голову. Его зелёные глаза уже были открыты, внимательные, немного насторожённые, будто он ждал, что я отшучусь, испугаюсь, отпряну.

Я ничего не сказала. Я медленно подняла руку и коснулась его щеки, провела пальцем по линии челюсти, по губам. Это был мой ответ. Без слов, но, кажется, он его понял. Напряжение в его глазах растаяло, сменившись чем-то глубоким и тёплым.

Он поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам и поцеловал.

— Тогда договорились, — произнёс он тихо, и это было больше, чем констатация. Это был договор. Наше первое, немое, но самое важное соглашение.

Снаружи послышались осторожные шаги Георгия, мягкий стук в дверь и его невозмутимый голос:

— Господин,