Власть кошмара и дар покоя - Диана Эванс

— Тогда не будь, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его плечи. — Покажи мне.

Он вошёл в неё одним резким, властным движением, заполнив её всю, вытеснив всё, кроме ощущения его тела, его дыхания, его сущности. Она вскрикнула, но не от боли, а от всепоглощающей полноты. Он замер, его лицо было искажено наслаждением и мукой.

— Видишь? — прошептал он, глядя ей в глаза. — Только так. Только когда я внутри тебя... я чувствую, что я целый. Что ты не сон.

И он начал двигаться. Не в ритме танца, не в такт журчанию источника. Это был ритм бури. Яростный, неистовый, почти яростный. Каждый толчок был клятвой. Каждое движение молитвой. Он говорил с ней на языке плоти, и его слова были жарче любого признания.

— Моя... — рычал он, впиваясь губами в её плечо. — Моя жизнь. Моя смерть. Моя вечность. Всё, что я есть. Всё, чем я буду. Всё твоё.

Она отвечала ему с той же дикой страстью, обвивая его ногами, впиваясь в его спину, принимая всю его ярость, всю его боль, всю его безграничную, невыразимую любовь, что не умещалась в слова. Она плакала, смеялась и кричала его имя, и каждый её звук был для него подтверждением его бытия.

Когда кульминация настигла их, это было не излиянием, а взрывом. Вселенная сжалась до точки их соединения, а потом разорвалась на миллиарды сверкающих осколков наслаждения. Он издал низкий, сдавленный рёв, в котором смешались триумф и отчаяние, а её собственный крик утонул в его плече.

Он рухнул на неё, его тело было тяжёлым и мокрым от пота, его дыхание обжигало её шею. Они лежали так, прижатые друг к другу, слушая безумный стук двух сердец, постепенно замедлявших свой бег.

Он поднял голову. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с её слезами.

— Я не знаю, кто я без тебя, — прошептал он. — И я не хочу знать. Прокляни меня, благослови, преврати в прах, но только не оставляй. Потому что ты... ты единственная истина, которую я нашёл за всю свою бесконечную жизнь.

Она провела рукой по его мокрой щеке, смахивая слёзы.

— Я никуда не денусь, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Мы прошли через слишком многое. Через боль, через страх, через саму смерть. Нас не разлучит ничто. Ни машина, ни боги, ни сама вечность. Ты мой. А я твоя. И это единственный закон, который имеет для меня значение.

Он закрыл глаза и прижался лбом к её груди, ища убежища в ритме её сердца. И в этой тишине, наполненной их дыханием и эхом только что пережитой страсти, не было ни чудовища, ни спасительницы. Были лишь двое существ, нашедших в другом не просто любовь, а самую суть своего существования. И этого было достаточно, чтобы бросить вызов любым богам, любым машинам и самой смерти.

Глава 47. Тишина после гимна

Они лежали в запутанных простынях, их конечности все еще сплетены, как корни древнего дерева. Безумный стук сердец давно утих, сменившись редкими, глубокими ударами, которые отдавались эхом в их соединенных телах. Воздух в покоях был густым и тяжелым, пахнущим озоном после грозы, солью и их общим, слившимся воедино запахом.

Сомнус не двигался, его лицо все еще было скрыто в изгибе ее шеи, а дыхание горячими волнами обжигало ее кожу. Но его тяжесть, прежде давящая, теперь казалась единственным якорем, удерживающим ее в этой реальности. Его рука лежала на ее ребрах, большой палец бессознательно проводил медленные, почти неуловимые круги.

Илэйн смотрела в темный сводчатый потолок, чувствуя, как дрожь окончательно покидает ее тело, оставляя после себя странную, хрустальную ясность. Каждый нерв, каждая клетка, бывшая до этого растерзанной и напряженной, теперь лежала в состоянии совершенного, безмолвного покоя. Это была не опустошенность, а глубокая, бездонная наполненность.

Он пошевелился первым. Медленно, словно боясь разрушить хрупкое заклинание, он приподнялся на локте. Его черные волосы были в беспорядке, на лбу и висках блестели остатки пота. Его глаза, те самые аметисты, что горели адским огнем, теперь были глубокими и спокойными, как темные воды подземного озера. В них не было ни ярости, ни отчаяния, лишь тихое, бездонное изумление.

Он смотрел на нее, не мигая, его взгляд скользил по ее лицу, словно слепой, вновь обретший зрение и изучающий знакомый мир.

— Ты здесь, — его голос был низким, хриплым от напряжения и тишины. Это был не вопрос, а констатация факта, обретавшего плоть и кровь.

— Я здесь, — тихо подтвердила она.

Его пальцы дрогнули и коснулись ее щеки, провели по линии скулы, затем опустились к уголку ее губ. Прикосновение было таким легким, таким трепетным, что по контрасту с неистовством их предыдущего соединения по ее коже снова побежали мурашки.

— Я... — он замолча, и в его глазах мелькнула тень той самой чудовищной сущности, но теперь она была направлена внутрь. — Я был... груб. Жесток.

Она поймала его руку и прижала ладонь к своей щеке, закрыв глаза.

— Ты был настоящим. Мне был нужен настоящий ты. Весь. Даже твои чудовища.

Он выдохнул, и все его тело дрогнуло в этом выдохе, словно с него сняли невидимые оковы.

— Они не тронули тебя? — прошептал он, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Я... я боялся оставить синяки. Причинить боль.

Она слабо улыбнулась, не открывая глаз.

— Ты оставил следы. Но они... как руны. Напоминание. Что мы живы. Оба.

Он наклонился, и на этот раз его губы коснулись ее лба. Это было прикосновение, полное такой безмерной нежности, что у нее защемило сердце. Это был поцелуй прощения. Себе, ей и миру.

— Я не могу извиниться, — прошептал он в ее кожу. — Потому что не сожалею, но я могу... я должен...

Он не договорил, но отодвинулся и поднялся с ложа. Его силуэт на фоне тусклого света ночника был величественным и бесконечно уязвимым. Он протянул к ней руку.

— Пойдем.

Она молча приняла его руку, позволив ему поднять себя. Ноги едва слушались ее, тело ныло приятной, глубокой усталостью. Он не повел ее к кровати. Он повел ее через покои, в небольшую смежную купальню, где из пасти каменной горгульи в мраморную купель струилась теплая вода, пахнущая серой и целебными травами.

Он шагнул в воду первым, не отпуская ее руки, и помог ей войти. Пена уже начинала покрывать поверхность. Он усадил ее