Френдзона - Анна Белинская

Тяну носом аромат. Ее запах – утренний, летний, цветочный.

Запах-мечта, запах тоски, запах безответной любви и неразделенных чувств. Запах шести лет отрицания и столько же растворения в других.

Запах, которым я пропитан полностью…

Мне бы аспирину, но я, как истинный наркот, накачиваю себя с утра Юлькой.

С адским усилием разлепляю глаза.

Мне по кайфу и херово одновременно.

По кайфу видеть её волосы. Я сам их распустил и перебирал в пальцах, пока не отключился.

По кайфу чувствовать под левой рукой ворс халата, согретый теплом ее кожи. На сгибе локтя правой руки покоится Юлькина голова, а своих пальцев я не чувствую вообще. Вполне возможно они посинели и отмерли, но это такой сущий пустяк по сравнению с тем, что наши ноги переплетены, а мой пах упирается в женские ягодицы.

Мы уснули в этой позе.

Я уснул первым, но раз Филатова мерно сопит, прижатая спиной к моей груди, значит, ей все-таки пришлось это сделать.

Осторожно распутываю наши ноги, убираю руку с Юлькиного живота и, стиснув зубы, помогаю левой рукой извлечь затекшую правую.

Пробую сесть.

Как только ступни касаются пола, славливаю приход, от которого голова начинает кружиться с космической скоростью.

Крепко сжимаю веки, опускаю голову вниз.

Вестибулярку штормит.

Мой мозжечок тоже в ахуе.

Я впервые так надрался.

Упираюсь локтями в колени, дышу глубоко и ровно.

Постепенно к головокружению пристраивается ощущение тупой боли.

Открываю глаза и впиваюсь ими в кисть. Пробую сжать ладонь, но пальцы деревянные, отекшие.

Кости не сломаны, могу точно сказать, но хирург я все равно хреновый, раз вчера пренебрёг льдом.

Сглотнув кислый комок в горле, встаю с постели.

Меня люто шатает, но удивительным образом мне удается отыскать свои туфли и даже всунуть в них ноги, не перепутав лево с право.

Обхожу кровать и встаю с той стороны, куда обращено лицо Филатовой. По нему гуляет утренний солнечный луч, нагло протиснувшийся в приоткрытую балконную дверь. Он ласкает ее теплом ненавязчиво и нежно, не собираясь будить, досадно путается в волосах и срывается на стену сразу, как только сквозняк торкает дверь.

Филатова спит, завернутая в белый халат, как в кокон.

Руки стиснуты в замок: засыпала напряженно.

Потянув штанины брюк наверх, присаживаюсь на корточки, оглаживая ее тело взглядом. Убираю прядку волос за ушко.

Лицо тоже напряжённое, со складкой на лбу, словно она до сих пор на меня дуется, злится.

Имеет право: есть за что.

Осторожно прикасаюсь к морщинке. Мои пальцы с похмелья дрожат, но я удивительно ровно веду по ней, стараясь расправить.

Расслабься, девочка моя! Я помню, как ты умеешь расслабляться. Я видел ночью и забывать не планирую.

Красиво, чувственно, сопротивляясь себе и мне, но так искренне, что меня уносило вместе с ней.

Видеть Юлькино удовольствие, знать, что к нему приложил свои пальцы я – тот еще космос!

Улыбаюсь, когда Юлька морщится. Сонная, уютная, исключительная, моя…

Глажу ее по волосам, очерчиваю ушную раковину, прикасаюсь к губам.

Это мое удовольствие – от возможности ее касаться, целовать, дышать запахом её кожи, трогать везде и ловить сладкие стоны.

Вот это секс! Чистый, приносящий не временное удовлетворение голодной потребности, а удовольствие от эмоций. Когда в трусах стоит не на женское тело, а на ощущения, ответные реакции, вызываемые им. Со мной так было ночью.

Ни хрена не помню, что говорил, но абсолютно уверен, что каждое сказанное мною слово было правдой. Я также не помню, о чем говорила она, когда запахнул ей халат, притянул к себе спиной, обездвижил ногами и приказал спать.

Юлька барахталась, пыхтела, пищала и злилась, а я расслабленно уплывал под ее возмущение, собираясь обсудить его утром.

Я задолжал объяснения, до хрена извинений. Им обеим.

Накрываю Филатову легким покрывалом и выметаюсь из ее номера.

По ощущению – утро раннее, но этот день стоит начать именно так: как можно раньше.

Останавливаюсь ровно посреди коридора. Прислушиваюсь к тишине.

Две противоположные двери, и я не знаю, что меня ждет за каждой из них. Я уже не различаю, где мое прошлое, где настоящее и каково мое будущее.

Я прыгаю, как лунатик, во временном континууме, делая больно всем, но не уверен, что после того, как я зайду в свой номер, кому-то станет легче, однако быть честным еще никому не мешало.

Хлопаю себя по карманам брюк: я не помню, взял ли вчера с собой ключ-карту, убегая из комнаты.

Мне чертовски везет, когда нащупываю заветный пластик, но вхожу в свой номер, как вор, как предатель и мудак.

В коридоре меня встречает одинокий чемодан. Я не знаю, радоваться мне или начать беспокоиться за собственную жизнь.

Этот чемодан мой. Когда мы с Сарой собирались сюда, сложили наши немногочисленные манатки в один, и теперь мне не до конца ясно, выставлен этот чемодан как знак, чтобы я валил на хрен, или…

– Где ты провел ночь? – Сара, одетая в лёгкий летний сарафан, появляется из-за угла.

Ее волосы аккуратно собраны на макушке в пучок, на лице – легкий макияж, и, в целом, она выглядит так, будто проснулась давно и успела привести себя в порядок.

Как выгляжу я, можно прочитать по взгляду Сары, которым она брезгливо, едва касаясь, чтобы не замараться, проходится по мне с головы до ног.

Уверен, она понимает, где я провел эту ночь.

Я выгляжу так, как должен выглядеть человек, который либо всю ночь люто бухал, либо безбожно трахался.

Я могу сейчас соврать. Сказать, что надирался в свинью, могу даже дыхнуть для убедительности, могу приврать, что уснул в беседке, и вопреки всему Сара сделает вид, что поверила.

Я могу соврать, но больше не хочу давать призрачный шанс на то, что у нас еще может что-то сложиться, поэтому говорю прямо:

– За дверью напротив.

Сара вздрагивает, как от пощечины.

Это больно. Это по-скотски, я знаю. И чувствую себя я не лучше. Погано.

Я предаю ее. Предаю Юльку, подставляю.

На секунду Сара закрывает глаза, ее подбородок дрожит, но, сжав кулаки, она стоически произносит:

– Часть моих вещей осталась в доме твоих родителей. – Приподняв подбородок, произносит она твердо. Её глаза влажные, и причина этому – я. – И у меня не получилось купить билет до Москвы.

– Сара, давай поговорим, я не хочу…

– Из Москвы до Тель-Авива я уже купила, – перебивает она, не давая сказать.

Она не хочет ничего слышать – ни моих объяснений, ни извинений. Они ей ни черта не сдались.

Может, она права.

Так удар по яйцам