(Не)спящая красавица или Ох уж эти сказки! - Катерина Кравцова

я благоразумно оставила при себе. Не хватало нам только светского скандала. Придется терпеть, ведь Бальтазар вполне в силах сделать нашу жизнь невыносимой, в звериной шкуре или в человеческом обличье мы будем находиться, — все равно.

На улице садилось солнце, дул прохладный ветер, и отвращение внутри меня понемногу сменилось философским принятием текущей ситуации. Раз деваться нам некуда, продолжим делать свое дело, и будь, что будет.

Беранже разглядывал меня с тревогой.

— Мне показалось, еще мгновение, — и ты запустишь кубком в голову его высочества. Я решил, что этого мы пока себе позволить не можем, — скупо улыбнувшись, сознался он.

— Конечно нет, — кровожадно оскалилась я. — Зато мы можем, — и даже должны, — позволить себе и всем твоим гостям прослушать проповедь Оделарда. Еще часок пусть позанимаются поглощением пищи телесной. А там уж мы обеспечим для них пишу духовную — пусть вкушают, сколько влезет.

49.

Оделард обнаружился в замковой часовне, в крайнем волнении. Он метался туда-сюда по небольшому помещению, на ходу перечитывая что-то в густо исписанных листах пергамента. Бормотал себе под нос, мотал головой, чесал в затылке — одним словом, готовился.

— Нет ли у вас каких-нибудь затруднений, почтенный? — вежливо поинтересовался граф.

Старец машинально помотал головой и заметил:

— Кто я такой, чтобы вещать перед персоной королевской крови? Он и слушать меня не станет…

— Ничего, — утешила я, нехорошо улыбаясь. — Вилланов слушал, а вас тем паче послушает, никуда не денется. Как вы думаете вести проповедь? О чем будете говорить?

— Все, как вы и велели, сударыня, — несколько успокоился Оделард. — О власти небесной и земной. О пути к праведности и любви к своему народу.

Все это звучало вполне благолепно, но, зная наклонности бывшего отшельника, я опасалась, что он способен выдать нечто неподобающее в момент, когда мы не будем иметь возможности его остановить.

— Поосторожнее в словах, господин Оделард, — веско обронил Беранже. — Помните, что каждое ваше слово может навредить не только вам, но и всем, кто живет под крышей этого замка. Случись вам забыться, и принц обрушит свой гнев на всех нас. Вы понимаете?

— Без сомнения, — снова занервничал старец. — Но я обязуюсь… постараюсь… избежать лишних слов.

— Вот и славно, — кивнул Робер. — Я надеюсь на вас.

Потом не меньше получаса мы беседовали, стоя в замковом дворе в ожидании, пока гости насытятся телесно. О чем шел разговор, я совершенно не запомнила. Возможно, потому, что оба мы с графом, не сговариваясь, старались не затрагивать никаких серьезных тем. А содержание бесед о погоде и природе редко остается в голове.

Я не ждала от церковной службы ничего необычного, и оно настигло меня неподготовленной. В этом мире был странный бог — и впрямь Единый, в двух лицах. Два красивых мужика — вроде бы абсолютно одинаковых — стояли спинами друг к другу, а над их головами парил серебряный венец.

Приглядевшись, я поняла, что лица Единого различаются между собой куда сильнее, чем кажется на первый взгляд. Один был исполнен духовности и благодати — для нашего мира он тоже сгодился бы, если не в боги, то в святые. Другой работал на контрасте — воплощал в себе, кажется, все пороки разом. Но вместе они смотрелись как-то… гармонично. И дополняли друг друга до совершенства.

Все остальное проходило ровно так же, как в храмах моего прежнего мира: чтение молитвы, поклоны верующих и особое, объединяющее участников действа, торжественное настроение.

Правда, я никогда не могла похвастаться религиозным рвением. А потому первой заметила, как странно ведет себя Бальтазар. Он вдруг дернулся, словно от удара током, прислушался к чему-то внутри себя и неверяще покрутил головой.

— Беранже! — принц ухватил Робера за плечо резким, истерическим движением. — Что это?! Вы слышите?

Граф недоуменно нахмурился.

— Нет, ваше высочество. О чем вы?

Принц заозирался, словно искал что-то, потом махнул рукой.

— Ладно, позже. Скажите, вы раньше ничего странного не замечали в этой часовне?

— Нет, ничего, — Беранже нахмурился сильнее. — Мой принц…

— Я сказал, позже! — шепотом рыкнул Бальтазар и повернулся к Оделарду, как раз завершившему обращение к Единому.

— Вознеся наши молитвы к престолу Единого господа нашего, станем же уповать, дети мои, что он отворит слух свой и примет к сердцу сказанное нами. А теперь, с позволения его высочества, я произнесу небольшую, поучительную речь о владычестве небесном и власти земной.

Как ни переживал старинушка о качестве своей проповеди, речь его лилась чисто и свободно. Он поминал чудеса, явленные единым и подвиги королей прошлого. Наставительно грозил пальцем и призывал помнить об ответственности за жизни подданных и необходимости смирения перед господним ликом. В общем, нес, на мой взгляд, довольно складную религиозную ахинею, слушать которую принц должен был без особого отвращения.

Но даже если бы Оделард разразился резкими обличениями власти вообще и королевской династии в частности, Бальтазар вряд ли заметил бы это. До самого конца торжественной речи он продолжал нервно озираться, хмуриться и вести себя, как человек, внезапно озадаченный чем-то очень необычным.

Поведение принца беспокоило меня даже больше, чем обычное хамство, — непонятное всегда настораживает. И сулит неприятности, притом неведомые, что хуже всего.

По окончании речи нашего старца, встреченном вполне искренними благодарностями присутствующих, я отправилась на кухню, проверить, все ли готово для большого пира. И так задумалась, шагая по коридорам и лестницам, что едва не напоролась на то, чего застать мне никак не полагалось.

В небольшой гостиной по ходу моего следования изволил гневаться его высочество. Так громко, что я на всякий случай огляделась — нет ли еще кого поблизости. Убедилась, что пронесло, и прислушалась.

— Об этой чепухе никто не должен знать, — ты понял, Беранже?! — истерично голосил принц. — Не то мои приближенные подумают, что их принц потерял рассудок.

— Разумеется, ваше высочество, — Робер как-то ухитрялся сохранять стоическое спокойствие. — Суть беседы, коей вы удостоили меня, останется между нами.

— Хорошо, — принц несколько выдохнул, — Хорошо. Тогда продолжим. Объясни мне, демона тебе в глотку, почему в твоей часовне со мной разговаривали… обе личности Единого?!

— Кхм… — граф недоуменно кашлянул. — Доселе такого не случалось, но наша часовня хранит лик Единого с глубокой древности, и, может быть, поэтому… о чем же говорил с вами Господь наш?