После развода. Хозяйка морковной усадьбы - Инари Лу

Элис держится за мою руку. Я понимаю, что она боится, но она не жалуется.

— Стражники, — шепчет Корнелиус, и мы замираем.

Двое мужчин в темных одеждах проходят мимо. Их голоса гулко раздаются в каменном мешке.

Они говорят о каком-то беглеце, о суде старейшин, о том, что приговор будет приведен в исполнение на рассвете.

У меня холодеет кровь.

Неужели они говорят о Маркосе?

Кроум дожидается, пока стражники скроются за поворотом, и усыпляет их тихим заклинанием.

Серебристая волна накрывает мужчин, и они оседают на пол, как подкошенные.

Мы переступаем через них и продолжаем путь.

Темница находится в самом сердце скалы. Воздух здесь холодный и тяжелый, пахнет камнем и сыростью. Массивная дверь преграждает нам путь, и на ее поверхности горят красные руны.

— Печать, — говорит Кроум, касаясь двери кончиками пальцев. Руны вспыхивают ярче, отбрасывая его руку. — Древняя магия. Я не смогу ее открыть.

Я протягиваю руку.

Камень на моей шее вспыхивает в ответ, и руны, будто узнав родную кровь, тускнеют, расходятся, открывая проход.

Дверь медленно, со скрежетом отъезжает в сторону.

Внутри рассоложена небольшая каменная камера. Ни окон, ни факелов. Только холодный голубоватый свет, исходящий от стен.

И он.

Маркос сидит на каменном полу, прикованный цепями к стене. Цепи светятся той же красной магией, что и руны на двери.

Он выглядит бледным и осунувшимся. Под глазами темные круги, губы потрескались, а в глазах больше не горит огонь.

Он похож на тень себя прежнего. Того огненного дракона, который когда-то учил меня падать без страха.

— Маркос, — шепчу я, и он поднимает голову.

Его золотые глаза встречаются с моими. И в них вспыхивает надежда.

— Ты пришла, — говорит он хрипло, и его голос срывается на рык. — Я знал, что ты придешь.

Я бросаюсь к нему, падаю на колени, обнимаю, целую его лицо, его щеки, его губы. Цепи звенят, сковывая его движения, и он не может обнять меня в ответ.

Только прижимается щекой к моим волосам.

Кроум подходит ближе, осматривает оковы. Его лицо мрачнеет.

— Печать, — говорит он. — Древняя и сильная. Сломать ее силой нельзя — только истинная пара может разрушить ее.

— Я пройду испытание, — отвечаю я, не колеблясь. — Что бы это ни было.

Маркос сжимает мои пальцы, и я чувствую, как слабо бьется его пульс.

— Старейшины уже собрались, — шепчет он. — Они вынесут приговор на рассвете. У нас нет времени.

За дверью раздаются шаги.

Потом голоса. Кто-то приближается, и Кроум шипит:

— Стража. Нас обнаружат.

Я сжимаю руку Маркоса, смотрю в его глаза и говорю:

— Я вернусь. Клянусь тебе.

Мы прячемся в углу камеры, вжавшись в холодный камень.

Дверь открывается, и на пороге появляется высокая женщина с серебряными волосами. В ее чертах я узнаю Маркоса.

— Ты Ингрид? — спрашивает она тихим, но властным голосом. — Я — мать Маркоса. Времени очень мало. Я помогу вам.

Я смотрю на нее, и внутри меня разливается странное, почти болезненное облегчение.

Мы не одни.

И, может быть, у нас действительно есть шанс.

Только вот, почему она так бодро выглядит? Она же судя по посланию, лежит при смерти.

Глава 54

Мать Маркоса смотрит на меня из полумрака камеры. А в ее глазах я вижу надежду, отчаяние и усталость.

Она не задает лишних вопросов. Только кивает и отступает в сторону, пропуская нас. Жестом велит следовать за ней.

— Нам нужно уйти отсюда, — тихо говорит она тихо, но в голосе слышится сталь. — Стражи скоро вернутся. А у нас есть всего несколько часов до рассвета.

Кроум подхватывает Маркоса под руку, помогая ему подняться.

Цепи уже не сковывают его, но он так слаб, что едва стоит на ногах. Его тело — сплошное напряжение и боль, и я вижу, как каждое движение дается ему через силу.

— Я сам, — шепчет он, но его голос срывается, и я понимаю, что это неправда.

— Не геройствуй, — отвечаю я, подхватывая его с другой стороны. — Позволь нам помочь.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом и кивает.

Мать Маркоса ведет нас через лабиринт коридоров, и я замечаю, как хорошо она знает эти стены.

Она идет уверенно, не оглядываясь, выбирая самые темные и безлюдные проходы. Ее серебряные волосы мерцают в тусклом свете рун. И мне кажется, что она сама — часть этой древней твердыни.

— Меня зовут Селена, — говорит она, не оборачиваясь. — Я долго ждала этого момента. Верила, что ты придешь.

— Почему вы не спасли его сами? — спрашиваю я. — Почему ждали меня?

Она останавливается, поворачивается ко мне и взирает на меня с пронзительной болью.

— Потому что я не могу, — тихо отвечает она. — Печать наложена древней магией, которую не сломать силой или хитростью. Только истинная пара способна разрушить ее. Я — мать, но это не дает мне права. А ты — его судьба. Ты — его сердце.

Мы входим в небольшое помещение, похожее на часовню.

В центре возвышается алтарь из черного камня, а над ним горит огонь — огромный столб пламени, который поднимается к потолку, не касаясь стен.

Он пульсирует, переливается золотистым цветом. И от него исходит такой жар, что у меня перехватывает дыхание.

— Пламя Истины, — произносит Селена, и в ее голосе слышится благоговение. — Древнейший ритуал нашего клана. Оно сжигает недостойных и оставляет невредимыми тех, кто истинностью связан с драконом.

Я смотрю на огонь, и внутри меня все сжимается от страха.

Это не обычное пламя. Оно живое, разумное, оно смотрит на меня тысячей глаз и оценивает.

— Если ты действительно его истинная пара, — продолжает Селена, — огонь не тронет тебя. Ты войдешь и выйдешь, как из простой воды. Если нет...

Она не договаривает.

— Я сделаю это, — уверенно произношу я.

Маркос делает шаг вперед, хватает меня за руку, а его ослабевшие пальцы сжимают мои с такой силой, будто он боится, что я исчезну.

— Ингрид, не надо, — шепчет он. — Есть другой способ. Должен быть другой способ.

— Нет, — отвечаю я, глядя ему в глаза. — Ты же знаешь, что его нет.

— Я не переживу, если с тобой что-то случится, — его голос срывается, и я вижу, как по его щеке течет слеза. — Я лучше останусь здесь навсегда, чем потеряю тебя.

— А я лучше сгорю в этом огне, чем позволю тебе гнить в темнице, — отвечаю я. — Я люблю тебя, Маркос. И я верю, что наша любовь — настоящая. Этого достаточно.

Кроум молчит.

Он стоит в углу, скрестив руки на груди,