Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Вокруг него не просто клубилась тьма, она будто бы сгущалась, поднимаясь от земли, и обволакивала его плечи, словно живой зыбкий плащ. Он казался чёрной дырой в пространстве этой роскошной комнаты.

— Мне не нравится, как ты ведёшь себя последнее время, ma chère, — раздалось в тишине комнаты.

От этого звука у меня во сне перехватило дыхание. Голос был глубоким, бархатистым, почти ласковым, но в его глубине слышался скрежет стали и леденящее равнодушие вечности.

— Ты стала скучной, Ирина. Слишком много скорби, слишком мало блеска. Ты постарела и уже не вызываешь во мне тех чувств, что были раньше. Твоя искра тускнеет, — продолжал незнакомец, и я почувствовала, как от его слов холод расползается по комнате. — А я, как ты знаешь, не люблю держать в своей коллекции вещи, которые перестали радовать глаз.

Человек чуть качнулся вперёд, и я увидела, как Ирина вздрогнула, но не посмела отступить. Она была похожа на птицу, загипнотизированную змеёй.

— Посмотри на меня! — приказал он. И в этом простом требовании было столько сокрушительной силы, что я сама едва не подчинилась ему там, в своём сне. — Твоя душа принадлежит мне по праву владения. И если ты продолжишь в том же духе, я просто заберу остатки.

Женщина медленно, обречённо кивнула и обернулась. В её глазах, отражавших пламя свечи, я увидела такую нечеловеческую муку, что захотелось закричать.

— Да, мой господин, я знаю, — прошептала Ирина тихим голосом.

В этот момент мужчина начал медленно оборачиваться в мою сторону, словно почувствовав присутствие чужого взгляда. Тьма вокруг него взметнулась. Он вскинул руку с тонкими аристократичными пальцами, на одном из которых тускло блеснул перстень. Я отчаянно пыталась разглядеть лицо, но морок был слишком силён. Силуэт начал расплываться, превращаясь в чёрную воронку, которая затягивала в себя и Ирину, и комнату, и мой собственный разум.

Вскрикнув, я проснулась, покрытая холодным потом. За окном моей спальни занимался серый промозглый рассвет, но в ушах всё ещё звучал этот ледяной самоуверенный голос человека, который считал себя вершителем чужих судеб. Из этого сна я вынесла одно — время Ирины Родиной на исходе.

Я попыталась подняться, и голову тут же прошил острый спазм. Вчерашние виде́ния, это соприкосновение с чужой болью через металл медальона, а затем и ночной морок полностью вымотали меня. Подойдя к зеркалу, я на мгновение отшатнулась от собственного отражения. На меня смотрела женщина с восковой кожей и глубокими тёмными тенями под глазами. Да уж, краше в гроб кладут. Мой дар, который я привыкла считать инструментом, всё чаще напоминал паразита, выпивающего жизненные соки ради крупиц истины.

Нужно было прийти в себя. Я накинула домашний стёганый халат, плотнее запахнув его на груди, и вышла в коридор. Шаги, обычно лёгкие, сегодня казались мне чересчур гулкими. Видимо, услышав их, из столовой тут же выглянула Маша, а вслед за ней степенно показалась и Евдокия.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь согнать остатки ночного кошмара, и поздоровалась. Мой голос звучал сухо и хрипло. Голова раскалывалась, мне срочно нужны капли.

— Евдокия Петровна, будьте так добры, попросите Степана приготовить горячую воду, — попросила я, прислонившись плечом к дверному косяку. Голову снова пронзила резкая боль. — И скажите Жаргалу, что я жду его в кабинете.

Маняша тут же встрепенулась, в её глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с какой-то детской суетливостью.

— А барин Жаргал уехать с утра изволил, барыня! Прям вот с утра ранёхонько. Даже чаю испить не изволил, всё спешил куда-то, сурьёзный такой...

Коротко кивнув, я подавила вздох разочарования. Раз бурят уехал так внезапно, значит, ночной ритуал открыл ему нечто, потребовавшее немедленного действия. Он почуял след, в этом я не сомневалась.

— Хорошо, — отозвалась я, прикрыв на мгновение глаза. — Тогда просто подготовьте ванну. Я буду у себя.

Развернувшись, я медленно пошла обратно, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Уже уходя, отчётливо услышала негромкий сочувственный голос девушки, обращённый к служанке:

— Совсем барыня себя не бережёт. Всё в ящики эти свои смотрит да буквы строчит, будто и ничего интереснее на свете нету. Лицо-то — одни глаза и остались. И ради чего, спрашивается? Всё бумаги да чужие беды...

Я медленно обернулась. В голове пульсировало, но внезапная мысль, странная и неуместная в это туманное утро, заставила меня задержаться.

— Маняша, — негромко позвала я, и девушка тут же осеклась, испуганно округлив глаза.

— Да, барыня? Простите, я... — Она смущённо затеребила край фартука, опуская глаза. — Неспокойно мне, Полина Андреевна. Уж так боязно, матушка, лица на вас нет. Сердце всё изнылось...

— Скажи мне, — прервала я её причитания. — Маня, а ты... Ты грамоте обучена? Читать умеешь или, может, писать пробовала?

Вопрос застал её врасплох. Она переглянулась с Евдокией, густо покраснела и опустила голову, будто я уличила её в чём-то непристойном.

— Куда мне, барыня... — пробормотала девушка. — Батюшка говаривал, что девке это ни к чему, только ум за разум заходить будет. Я так, по вершкам только... буквы на вывесках лавок узнаю́. А чтоб в книги смотреть или пером водить — Боже упаси. Это ваше, благородное дело.

Я смотрела на неё и видела в этом простом отказе от знаний огромную пропасть. Для Маши мир слов был закрытым сундуком, ключи от которого были только у таких, как я. Покачав головой, я сглотнула, преодолевая очередную волну тошноты.

— Нет, Мария, это никуда не годится, — твёрдо произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Тебе учиться надобно. Подумай сама, как ты видишь свою будущую жизнь? Ты сейчас в Петербурге, в самом сердце империи. Грамотный человек здесь — совсем не то же самое, что бессловесная тень. Ты сможешь не только в услужении быть, но и другую работу найти, своё дело открыть, если захочешь.

Маняша замерла, широко раскрыв глаза. Мысль о том, что у неё может быть «своё дело», явно казалась ей чем-то из области святочных сказок.

— Вот что тебе нравится больше всего? — продолжала я, стараясь говорить мягче. — К чему сердце лежит, когда руки не заняты работой?

Девушка растерянно пожала плечами, замялась, но потом на её лице промелькнула робкая улыбка, осветившая её простое лицо.

— Вышивать люблю... — шепнула она. — И цветочки мне очень нравятся. Красивые они, живые. Я, бывало, пойду в зимний сад и как соберу букетик, так его слажу, что барыня...

Она внезапно осеклась. Слово «барыня» повисло между нами. Маняша побледнела, её пальцы судорожно сжали спинку стула. Я видела, как растревожилась память, и всплыл образ той женщины, которая едва не погубила её.

— Ну вот, — я намеренно сделала вид, что