Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

не заметила замешательства девицы, хотя сердце болезненно сжалось от сочувствия. — У тебя есть вкус и чувство прекрасного. В столице модистки и цветочницы ценятся высоко. Но без грамоты, Маня, ты всегда будешь зависеть от чужой милости или грубости. Так что решено: выберем время, и я сама займусь твоим обучением.

Я отвернулась, давая ей возможность справиться с чувствами, и медленно пошла к себе. Голова гудела, напоминая о том, что мои собственные «буквы» и «ящики» — это не только власть, но и тягостное бремя. Впереди была горячая ванна, но я знала: ни кипяток, ни ароматные масла не смогут смыть то предчувствие беды, которое принёс мне этот страшный сон.

Глава 33

День тянулся мучительно медленно. Ближе к обеду, когда серое петербургское небо окончательно слилось с фасадами домов, Степан принёс почту. Среди вороха визиток и счетов выделялся плотный конверт из дорогой веленевой бумаги. Почерк Григория Захаровича Русакова был мне хорошо знаком — размашистый, уверенный, с характерными нажимами, выдававшими человека, привыкшего отдавать распоряжения.

«Глубокоуважаемая Полина Андреевна!

Спешу уведомить Вас, что завтрашний благотворительный аукцион в залах Дворянского собрания подтверждён. Начало назначено на два часа пополудни. Учитывая исключительный интерес публики к представленным лотам, полагаю, что там соберётся весь свет. Экипаж прибудет к половине второго. Прошу Вас не обременять себя заботами о выезде. Буду счастлив сопровождать Вас.

Искренне Ваш, Г. З. Русаков».

Аукцион. Место, где страсть к обладанию вещами обнажает самые потаённые человеческие пороки. Для кого-то это лишь способ потратить лишние тысячи, для меня же — возможность коснуться историй, которые не хотят быть рассказанными.

К вечеру лихорадка, терзавшая меня с самого пробуждения, начала отступать. Тяжесть в затылке сменилась тупой, но вполне терпимой болью. Пожаловавшись Евдокии Петровне на мигрень, я распорядилась не зажигать яркого света. Через несколько минут в дверь тихонько поскреблись. Это была Маняша. Она вошла бесшумно, точно тень, неся на подносе чашку и небольшую миску.

— От головы, барыня. Всегда помогает, — прошептала она, ставя на стол крепкий чай, от которого шёл терпкий, чуть горьковатый аромат трав.

Девушка ловко смочила кусок тонкого полотна в холодном уксусном растворе и, дождавшись кивка, осторожно приложила его к моему лбу. Резкий запах ударил в нос, но вместе с ним пришла и странная ясность.

— Спасибо, Маня. Иди отдыхай, — выдохнула я, закрывая глаза.

Она ушла, а я осталась наедине со своими мыслями. Больше всего тяготило отсутствие Жаргала. Он так и не появился, и внутри меня росло глухое раздражение, смешанное со страхом. Я начала всерьёз переживать за напарника. Как бы этот упрямый внук шамана не решил уладить проблему с Родиной без моего участия! Но я всё-таки надеялась на его благоразумие. Он опытный в подобных вопросах человек и прекрасно осознаёт, что нам нужна информация и тщательная подготовка, а не слепой бросок в бездну. Из-за своего состояния я физически не могла сегодня ничего предпринять и решила, что день абсолютного спокойствия — это именно то, что сейчас необходимо перед завтрашним появлением в обществе.

На следующее утро Петербург встретил меня обманчивым весенним солнцем, которое светило ярко, но совершенно не грело. Подготовка к выходу в свет всегда напоминала мне ритуал облачения воина в доспехи. Моим доспехом было платье из искрящегося тёмно-синего шёлка с закрытым воротом и строгими линиями.

В закрытом экипаже Русакова, прибывшем минута в минуту, было тепло и пахло лимонной полиролью. Камергер ждал меня у главного входа в Дворянское собрание. Сегодня на нём не было парадного мундира, но в строгом чёрном сюртуке безупречного кроя с миниатюрной копией ордена в петлице мужчина выглядел не менее внушительно.

— Вы бледны, госпожа Туманова, — заметил он, предлагая мне руку. — Но эта бледность вам к лицу. Она придаёт загадочный вид, что крайне ценится в нашем кругу.

— Благодарю, Григорий Захарович. Надеюсь, этот благотворительный вечер принесёт существенную пользу тем несчастным детям, ради которых мы здесь, — ровным, светским тоном ответила я, опираясь на его локоть. — А нам с вами — скромное удовлетворение от исполненного долга.

Я чувствовала, как под сукном его сюртука едва заметно напряглись мышцы — камергер уловил мой двойной подтекст. Для окружающих мы были лишь старыми знакомыми: влиятельный чиновник и вдова статского советника, соблюдающая все приличия своего положения. Моя служба в ведомстве была тайной, запечатанной семью печатями, и я дорожила этой невидимостью. В мире, где женщине отведена роль украшения гостиных, статус «вдовы» давал редкую привилегию — право на некоторую отстранённость и серьёзность.

Мы вошли в Белый зал собрания. Блеск петербургского бомонда ослеплял. Под огромными хрустальными люстрами, чьи подвески мелодично позвякивали от малейшего сквозняка, колыхалось море перьев, фамильных бриллиантов и шёлка. Воздух, пропитанный ароматами пудры и «Персидской сирени», казался густым.

Здесь были все: титулованные бездельники, амбициозные чиновники и дамы, чьи веера двигались в такт последним сплетням. Я медленно скользила взглядом по лицам. Мой самоконтроль был привычно безупречен. Я отвечала на поклоны ровно настолько глубоко, насколько того требовал табель о рангах их мужей, сохраняя на губах лёгкую, едва уловимую полуулыбку — ту самую, что подобает женщине моего круга.

— Лот номер двенадцать обещает быть любопытным, Полина Андреевна, — вполголоса заметил Русаков, подводя меня к длинным витринам, выставленным вдоль стен. — Старинные табакерки и личные вещи господ, пожелавших остаться неизвестными. Благотворительность часто требует анонимности.

Остановившись у края витрины, я старалась не выказать волнения. Взгляд упал на массивное мужское кольцо. Золотое, потемневшее от времени, и крупный, почти чёрный камень, в глубине которого при определённом угле падения света вспыхивали багровые искры. Гравировка по ободу была странной: переплетённые стебли тёрна, похожие на колючую проволоку.

От кольца исходил тот же едва уловимый тошнотворный «металлический» след — запах старой крови и запертого в тесном пространстве ужаса. Я не касалась его: нас разделяло толстое стекло. Но мне и не нужно было прикосновение. Тот же след, что я считала с медальона Ирины Родиной. Холодная судорога пробежала по моему позвоночнику, отозвавшись резкой болью в висках.

— Какая... характерная вещица, — произнесла я, касаясь кружевным платком губ, чтобы скрыть внезапно подступившую тошноту. — Григорий Захарович, вы не находите, что в этом украшении есть нечто... избыточно мрачное для такого светлого вечера?

К нам тотчас подплыл распорядитель аукциона, изгибаясь в подобострастном поклоне перед моим спутником.

— О, сударыня, у вас исключительный вкус! — затараторил аукционист, поправляя пенсне. — Это кольцо поступило к нам лишь вчера. Его владелец — господин, недавно прибывший из Парижа, весьма состоятельный и, смею заметить, окутанный ореолом некой таинственности. Говорят, его предки