Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Я не испугалась.

Проклятье. Лучше бы испугалась. Страх был бы понятнее. Страх я умел контролировать. А это… это доверие, которое она вкладывала в мои ладони, ложилось тяжелым грузом на мою душу. Оно ломало мои расчёты. Размывало границы.

В этот момент я впервые по-настоящему понял, насколько сильно теряю контроль рядом с ней. Не над залом. Не над ситуацией. Над собой.

Музыка продолжала звучать, обвивая нас, как дым. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах отражались огни сотен свечей, но я видел только ее. Я ловил каждый её вздох, каждое микродвижение пальцев.

И вдруг, с пугающей ясностью, осознал: я не хочу, чтобы она снова надела ту металлическую маску. Не хочу видеть кадета. Не хочу возвращать её в казарменную грязь и холод.

Я хотел оставить её здесь. В этом свете. Рядом со мной. Даже если это стоило мне чести. Даже если дракон требовал крови за каждый взгляд, брошенный в её сторону. Даже если это означало, что я уже никогда не смогу вернуть всё на свои места.

Впервые за долгие годы службы я не думал об уставе. Я думал только о том, как не разжать пальцы. И как не прижать ее к себе с такой силой, что ни у кого не останется сомнений о том, что происходит в моей душе.

Глава 82

Глава 82

Музыка оборвалась так резко, словно кто-то невидимый перерезал струны смычком.

Последний аккорд повис в воздухе, дрогнул и растворился в звоне хрусталя, оставив после себя оглушительную тишину.

Я вдруг осознала, что всё это время почти не дышала. Легкие сжались, отказываясь принимать воздух, пропитанный дорогими духами и чужим любопытством.

Рука генерала все еще лежала на моей талии. Теплая. Тяжелая. Опасно надежная.

По правилам этикета я должна была отступить первой. Сделать безупречный реверанс. Опустить глаза, демонстрируя покорность и благодарность за оказанную честь. Поблагодарить за танец.

Но я стояла, приросшая к паркету, и не могла пошевелиться.

Потому что Анкей Моравиа смотрел на меня так, словно между нами только что произошло нечто большее, чем просто вальс. Нечто, что нельзя было назвать словом, но можно было почувствовать кожей.

— Вы… Вы хорошо танцуете, господин генерал, — тихо произнесла я.

Глупость.

Боги, какая невыносимая, детская глупость. Слова вылетели сами, прежде чем мозг успел остановить меня.

Анкей чуть склонил голову. В уголке его губ, перечеркнутом шрамом, мелькнуло что-то похожее на тень усмешки. Не насмешливой. Скорее… усталой.

— Раньше танцевал лучше, — ответил он. Голос звучал глухо, будто ему непросто дались эти слова. Его пальцы скользнули по моей талии, словно тоже не желая меня отпускать.

Странный момент. И я больше всего на свете не хочу, чтобы он заканчивался. Ведь уже завтра я снова надену униформу, маску и снова стану кадетом. А сегодня… сегодня я — леди.

Что-то внизу живота приятно сжалось.

Сегодня я — женщина.

Я невольно скользнула взглядом ниже, к его ноге. К той самой трости, которую держал слуга, пока мы танцевали.

И тут же пожалела об этом импульсе.

Не потому, что заметила в нем слабость. А потому, что он поймал мой взгляд. Мгновенно. Хищно.

Его пальцы на моей талии на мгновение напряглись, впиваясь в тяжелый шелк платья. Я выгнулась, делая глубокий вдох, словно подчиняясь его силе, способной одним движением сломать мне позвоночник.

— Не стоит смотреть так, Львина.

Я подняла глаза, встречая его серую глубину.

— Как? — прошептала я едва слышно.

— С жалостью, — припечатал он.

Внутри все сжалось. Жалость? К нему? К человеку, который мог голыми руками остановить карету и оторвать голову человеку?

— Я… Я не жалею вас, — выдохнула я. И это была правда.

Я сглотнула, глядя ему в прямо в черные точки зрачков.

— Хорошо.

Одно слово — выдох, словно — милость, слово — приговор.

Но почему-то оно прозвучало так, будто я прошла какую-то невидимую проверку. Сдала экзамен, о существовании которого даже не подозревала.

Я хотела ответить. Сказать что-нибудь резкое, по-кадетски, чтобы вернуть привычную почву под ноги, чтобы снова стать Августом Джейлордом, а не этой хрупкой, дрожащей Львиной в винном платье.

Но в этот момент почувствовала, как зал вокруг нас изменился.

Не шум, не музыка, не взгляды зевак. В зале изменилось что-то другое. В него пришел холод.

Он пришел не от открытых дверей и не от сквозняка, гуляющего под высокими сводами. Он пришел из прошлого. Из темных коридоров поместья Соулкенов. Из запаха миндаля и гнили.

Я почувствовала это раньше, чем увидела источник. Тело узнало приближение опасности первым. Рефлексы, выжженные болью, сработали быстрее сознания. Спина выпрямилась сама собой, становясь жесткой, как на построении.

Пальцы похолодели, теряя чувствительность. Дыхание стало ровным, слишком ровным, механическим — как перед ударом, от которого невозможно уклониться.

Анкей заметил изменение в моем теле. Конечно, заметил. Он читал меня лучше, чем я сама.

Его рука исчезла с моей талии, но не ушла далеко. Просто опустилась чуть ниже, к моему локтю. Не хватая. Не удерживая силой.

Просто обозначая присутствие. Его пальцы сжались: «Я здесь!».

Этого было достаточно, чтобы не отступить. Чтобы не побежать. Чтобы не превратиться обратно из принцессы, танцующей с генералом, в загнанного зверька, который напрягается на каждый скрип дверей.

Толпа перед нами расступалась медленно, почти незаметно. Люди улыбались, шептались за веерами, делали вид, что им срочно нужно поправить перчатки или пригубить шампанское. Но каждый взгляд был прикован к нам. «При живом-то муже… Изменяет… С генералом… Львина Соулкен…», — шептались вокруг, но я шла вперед с гордо поднятой головой. Они не знали, что творилось в роскошном доме Соулкенов. Не знали, какие жуткие тайны скрывала супружеская спальня. Какие крики слышали стены. Они ничего не знали обо мне, о том, что я пережила.

А потом я увидела Фландра.

«Оу! Сейчас такой скандалище будет!», — хихикнула пожилая дама, прячась за веером. — «Муж застал жену с любовником! Давненько у нас такого не было!».

Фландр шел к нам спокойно. Уверенной, плавной походкой человека, которому принадлежит мир. Без гнева. Без ярости. Без той пустой, мертвой злобы в глазах, которую я знала слишком хорошо, которая снилась мне в кошмарах.

Он улыбался, как обычно, мягко, красиво, открыто.

Так улыбаются мужчины, которых матери приводят в пример своим дочерям как идеал мужа. На нем был светлый камзол с серебряной вышивкой, сияющий в свете люстр. Волосы уложены безупречно, ни один локон не выбился из общей картины