Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Не крича. Не угрожая. Он использовал военную иерархию как таран. Если Моравиа вмешается — он подтвердит статус «похитителя». Если промолчит — примет трофей, который ещё вчера принадлежал другому. Фландр делал себя жертвой обстоятельств, а генерала — человеком, который воспользовался слабостью подчинённой.

— Я согласна. После того, как ты изуродовал мне лицо, развод был бы лучшим решением. Буду ждать бумаги! — произнесла я, повернувшись ко всем, чтобы они видели мой шрам.

Фландр снова стал благородным. Маска легла безупречно, скрывая хищный блеск.

— Позволь мне попрощаться достойно, — тихо сказал он. — Давай не будем устраивать скандал. Я же, например, не устраиваю. Хотя… должен был бы, наверное. Не каждый день видишь свою пропавшую жену в объятиях твоего бывшего командира.

Он протянул руку. Я поняла слишком поздно.

Его пальцы коснулись моей кисти, заставив меня вздрогнуть.

Совсем чуть-чуть. Микросокращение мышц, которое невозможно скрыть, если тело помнит каждый удар, каждый захват, каждую ночь, когда прикосновение означало начало пытки.

Но Анкей увидел.

Фландр тоже. Конечно, увидел.

Он наклонился и поцеловал мою руку.

Губы коснулись кожи легко, почти невесомо. Пахли мятой и дорогим табаком.

А я едва не задохнулась.

Потому что вспомнила другую комнату. Другие поцелуи. Как он целовал мои пальцы после того, как сжимал их до синяков, выворачивая суставы. Как шептал: «Видишь? Я ведь могу быть нежным». Как обещал, что это был последний раз. Как на следующий день снова закрывал двери на ключ.

Я заставила себя отдернуть руку.

— После того, что ты сделал, ты не имеешь права больше прикасаться ко мне! — произнесла я, чувствуя, как внутри рождается право. Право сказать вслух то, о чем принято молчать.

Перед сотнями глаз.

Фландр выпрямился. Отступил на полшага. Его взгляд скользнул по моему лицу, и он выделил слово, вкладывая в него весь вес проклятия:

— Будь счастлива, моя дорогая.

Моя.

Он выделил это слово едва заметно. Так, чтобы услышала только я. Так, чтобы звук утонул в шуме зала, но врезался в память.

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не опустила взгляд. Не отвела. Не сжалась. Встала во весь рост, чувствуя, как винный шёлк обнимает плечи, как шрам на щеке горит под слоем пудры, как внутри поднимается не страх, а упрямая, каменная злость.

— Я буду. Обязательно. Как только ты и твой нож исчезнете из моей жизни, — произнесла я отчетливо, проводя рукой по своей шее.

Улыбка Фландра дрогнула.

На миг. На один единственный миг. Глаза сузились. Челюсть напряглась. Маска треснула, обнажив пустоту, которая ждала там, внутри.

Но я увидела.

И Моравиа тоже. Фландр склонил голову. Короткий, безупречный поклон.

— Дорогая. Это же был несчастный случай. Я же уже просил прощения. Жаль, что ты решила все по-своему. Впрочем, прощай.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Развернулся.

Толпа расступилась перед ним, как перед человеком, совершившим благородный поступок. Кто-то смотрел на него с восхищением. Кто-то — на меня с жалостью. Кто-то — на генерала с любопытством, которое уже завтра превратится в сплетни, а послезавтра — в новость дня.

Я стояла неподвижно. Пока Фландр не исчез в толпе, поглощённый шуршанием платьев и звонким смехом аристократов.

Только тогда поняла, что не дышу.

Воздух вошел в легкие резко. Больно. Как лезвие, скользящее по воспалённому горлу.

Я пошатнулась. Пол под каблуками качнулся, хотя паркет был неподвижен. Это тело помнило удар. Тело ждало продолжения. Тело не верило в то, что эта пытка наконец-то закончилась.

Анкей оказался рядом. Просто встал так, чтобы я могла опереться, если захочу. Его рука оказалась слишком близко.

Потому что тело среагировало раньше разума, гордости и страха.

Пальцы сами потянулись к нему, будто искали опору, которой никогда прежде не существовало.

Я замерла в ужасе от самой себя.

Боги…

Я ведь больше не шарахнулась. Не отступила. Не сжалась.

После всего, что сделал Фландр, после каждой ночи, когда прикосновение означало боль, после того, как мое тело разучилось верить мужчинам, я сама хотела коснуться Анкея Моравиа.

Осознание ударило так резко, что у меня перехватило дыхание.

И, кажется, генерал это почувствовал. Потому что его рука едва заметно дрогнула навстречу моей — а потом замерла.

Я сама захотела к ней прикоснуться. Он словно ждал этого. Чудовище, которое смотрело на меня серыми глазами, ждало, когда я сама вложу ладонь в его руку.

И именно это окончательно разрушило остатки моей защиты.

Глава 85 Дракон

Глава 85 Дракон

Карета мягко качнулась на повороте, и металлическая ось скрипнула, прожевывая мокрый гравий. Я опустил взгляд.

Львина спала.

Точнее — провалилась в тяжелое, болезненное забытье, в которое тело загоняет человека после удара о дерево, после потери крови, после того, как нервная система наконец сдается.

Ее дыхание было неглубоким, с перебоями. Темные ресницы вздрагивали.

Иногда едва заметно, как крылья насекомого, прижатого к холодному стеклу.

Словно ей снилось что-то, от чего мышцы не могли расслабиться даже во сне.

Моя ладонь все еще лежала у нее на спине, поверх влажной ткани накинутого поверх бального платья плаща.

Я не убирал руку.

И это раздражало сильнее всего.

Не усталость в плече, не сырость, пробившаяся через подкладку плаща. Раздражала собственная инерция.

Разум приказал отстраниться, восстановить дистанцию, вернуть себе контроль над положением.

Но мое тело отказалось. Пальцы будто приросли к шершавому сукну, фиксируя ее положение, словно она для меня значит куда больше, чем я показываю.

Я знал, что это неправильно. Знал, что нарушаю собственный устав. Но убирать руку было все равно что вынимать клинок из собственной раны.

Снаружи шумел дождь. Капли били по лакированному дереву размеренно, глухо, отбивая такт, похожий на пульс загнанной лошади. Копыта цокали по размокшей дороге, кучер покрикивал, но звуки доносились будто из-за толстой ваты. Лошади фыркали в темноте. Колеса вязли в рытвинах, карета дрогнула, накренилась.

А внутри было слишком тихо, слишком тесно, слишком жарко рядом с ней.

Она сидела рядом, закутанная в мой плащ, и во сне сама придвинулась ближе, словно искала тепло.

Ее голова медленно, осторожно опустилась мне на плечо. Волосы чуть растрепанной прически коснулись подбородка.

Я подул на них и замер.

Каждая мышца в теле напряглась мгновенно.

Не двигаться. Почему-то это показалось важнее любого приказа, важнее сохранения репутации, важнее логики.

Если пошевелиться — она проснется. Если проснется — снова испугается.

Эта мысль ударила неожиданно, неприятно, точно лезвие между ребер. А я знаю, каково это — удар стали между ребер. На войне и такое бывало.

Я смотрел вперед,