Военная Академия. Искалеченная по вине генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Такое уже было однажды. Когда я нёс её на руках после того, как вытащил из кареты Фландра.

Плащ сполз, я натянул его плотнее, закрывая её от сквозняка, от взглядов, от этого мира, который не умел беречь хрупких женщин.

Часовые у главных ворот замерли. Я видел, как их кадыки дёрнулись, как глаза невольно скользнули вниз, к фигуре в моих руках, а потом резко уткнулись в каменный свод.

Они не видели, кого я нёс. Им оставалось только догадываться.

Я шёл плацу. Сапоги отбивали чёткий ритм по мокрой брусчатке. Не спешил. Каждый шаг рассчитывал так, чтобы её голова не качалась, чтобы свежий шов на щеке не задело о край ткани.

Завтра казармы заговорят. Завтра шёпот поползёт по коридорам, как плесень по сырым стенам. «Генерал кого-то принёс!».

Пусть говорят. Ни один из них не знает, каково это — понимать, что ты сам отдал человека чудовищу.

Дверь её комнаты поддалась без звука. Я толкнул её плечом, шагнул в темноту. Пахло казённым льном, остывающими травами и чем-то неуловимо горьким. Мазь на столике стояла приоткрытой.

Я бережно опустил её на узкую койку. Матрас скрипнул. Я убрал руку из-под её спины, и Львина тут же поморщилась. Во сне её пальцы дёрнулись, схватили ткань моего рукава. Сцепились слабо, но цепко. Будто боялись, что я исчезну. Что снова оставят её одну в темноте.

Я застыл. Смотрел на её руку. На побелевшие костяшки. На то, как даже в забытии её тело искало защиты. Медленно, миллиметр за миллиметром, я высвободил ткань. Пальцы разжались не сразу. Я накрыл её тяжёлым шерстяным одеялом, поправил угол у плеча, чтобы не задувало. Только тогда позволил себе отступить.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Звук отозвался в груди глухим ударом.

Я вышел в кабинет и направился к своему креслу, чувствуя, что с каждым шагом тяжесть внутри росла. Не в раненой ноге. В голове. В том, что я больше не мог отделить долг от желания. Что грань, которую я считал незыблемой, стёрлась в прах.

В кабинете пахло сухой бумагой, сургучом, старой кожей переплётов и горькой золой из камина. Всё на своих местах. Карты, папки, трость у стола. Правильно. Логично. Предсказуемо. Только я сам больше не вписывался в этот порядок. Я подошёл к окну. Ладонь легла на холодное стекло. Пальцы оставили мутный след на конденсате.

Внизу, на плацу, маршировала ночная смена. Фонари отбрасывали на мокрую землю длинные, ломаные тени. Шаг в шаг. Спина прямая. Взгляд вперёд. Ни одного сбоя. Ни одной слабости. Моя Академия. Моя точильная машина.

Я смотрел на их синхронность и впервые за двадцать лет службы не чувствовал гордости. Внутри разверзлась ледяная пустота.

Фландр не был аномалией. Он был эталоном.

Мы вытравили из них жалость, научили подавлять дрожь, превращать боль в топливо, а сомнения — в ржавчину, которую нужно счищать до крови. Мы делали безупречное оружие, которого враги боялись до паники отступления, едва завидев маски и мундиры.

Но я никогда не думал о том, что происходит, когда клинок убирают в ножны? Куда девается всё то, что мы годами выжигали калёным железом дисциплины? Откуда взяться любви, нежности, пониманию, милосердию, если их этому не учили?

Вот поэтому любовь превращается в поводок. Они умеют ломать, как когда-то ломали их. И ломают тех, кого любят, потому что нежность кажется слабостью, а слабость — преступлением против системы.

Дождь усилился, барабаня по стеклу частой, нервной дробью. Я упёрся лбом в холодную поверхность, закрывая глаза.

Внутри шевельнулась страшная, невыносимо ясная мысль.

Она была права.

Не капризничала. Не драматизировала. Не искала сочувствия. Говорила правду, которую я отказывался слышать, потому что правда означала признать: я создавал чудовищ, способных выжить только на войне. А в мире живых они ломают всё, к чему прикасаются.

Дракон под рёбрами сжался в тяжёлый, молчаливый комок уязвимости.

Дедушка Хальдор был против моей Академии. Точнее, сначала мысль ему понравилась. Но потом он сказал важную вещь. «Солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать!». Тогда я подумал, почему на протяжении стольких поколений никто не создал подобное учебное заведение? Ведь это же способ создать идеального бойца?

И сейчас я понимаю, что дедушка видел куда больше, чем видел я, ослеплённый своей мечтой.

И что теперь с этим делать?

Я стоял в темноте кабинета, слушая, как за стеной ровно дышит она, и понимал: моя система дала трещину. И я больше не знал, как её склеить.

Глава 87

Глава 87

Я очнулась от тепла.

В Академии его почти не существовало. Каменные стены дышали сыростью, узкие окна пропускали сквозняки, которые искали щели в ткани, а казённые одеяла грели так, будто исполняли приказ без малейшего желания стараться.

Но сейчас мне было тепло.

Тяжёлая шерсть давила на плечи. Воздух пах морозом, старой кожей, намокшей тканью и чем-то острым, металлическим, напоминающим холод монеты на ладони.

Я не открыла глаза сразу.

Несколько мгновений лежала неподвижно, боясь разрушить эту зыбкую грань. Не покой. Нет. До покоя мне было ещё далеко. Но рядом с этим запахом, под тяжестью чужого плаща, внутри впервые за долгие месяцы не бился звериный ужас.

Я медленно вдохнула.

Память вернулась не волной, а обрывками, как осколки, сверкающие на дне лужи.

Карета. Дождь, бьющий по крыше. Тепло его дыхания у моего виска. Руки. Сильные. Осторожные. Ладони, которые держали так, словно боялись, что я рассыплюсь на части. А ещё помню его дыхание. Близко-близко, словно… словно он хотел меня поцеловать.

От этой мысли сердце ёкнуло, а внизу живота разлилось приятное тепло.

Я помнила, как меня несли.

Сквозь липкую дремоту, сквозь тупую боль в виске, сквозь темноту, в которую я то проваливалась, то выныривала, я чувствовала движение. Ровное. Сдержанное.

Плечо. Запах сукна мундира, впитавшего дым и озон. Глухой, размеренный стук сердца где-то у самого уха.

Тогда я не могла пошевелиться. Не могла посмотреть. Но тело знало: меня не бросят.

От этого осознания по груди разлилось болезненное, почти невозможное тепло.

Я открыла глаза.

Побелённый потолок, потрескавшийся у угла, тонкая нить трещины, похожая на высохшее русло ручья. Моя комната.

Не дом Соулкенов. Не лакированное нутро кареты. Не алый бархат, по которому текла моя кровь.

Это была Академия. Я вернулась в свою комнату.

Я резко втянула воздух, и щека тут же отозвалась тупой, тянущей болью. Кожу стянуло, будто по ней