Хозяин Деревни - Рина Беж

— Пустышка! — разрезает тишину очередной визгливый вопль. И уже не мне. — Альберт, спроси ее сам! Спроси! Пусть подтвердит, что больничные выписки, которые я тебе принесла, не липа.

В ушах нарастает звон. Моргаю раз. Другой. Стараюсь делать это медленно, в отличие от сердца, которое начинает усиленно пробивать грудную клетку, разгоняясь до ста ударов в минуту.

— Чего молчишь?! — рявкает шатенка, кривя алые губы, наступая на меня. — Скажи Берту правду, Эльза. Ты же бесплодная пустышка. Так?

— Пошла вон отсюда, пока я тебя не придушил.

Не будь я уже заледеневшей изнутри, непременно бы покрылась коркой инея. Настолько хриплый голос Гольдмана кажется жутким и замогильным.

— Что? Но… — заметно теряется Бабич, а затем отступает и захлопывает рот, однозначно понимая шаткость и опасность своих дальнейших слов.

— Елена, предупреди всю охрану: с этой минуты без предварительного согласования со мной ни одного члена семьи Бабич в здание не пропускать, — продолжает Альберт с угрозой в голосе. — И вызови сопровождение, — кивок в сторону Алены, — если через минуту это недоразумение все еще будет здесь, разрешаю применить силу.

Побелевшая Елена мелко кивает, шокированная Алена открывает и закрывает рот, но не издает ни звука, а мужчина уже игнорирует их обеих. Подходит ко мне и, положив руку на поясницу, уверенно подталкивает в распахнутую дверь своего кабинета.

— Пойдем, Эль.

И снова в голосе ласка.

Как он так переключается?

Хотя неважно.

Иду, не чувствуя ног, стараясь контролировать дрожь, которая не просто пробегает по телу, а уже во всю колотит. Кажется, зуб на зуб не попадает, а сердце долбит где-то под горлом, мешая делать полноценный вдох.

Мне плохо. Жутко плохо и обидно… потому что я без вины виноватая. И стыдно. Иррационально стыдно за свой неидеальный организм.

Детей.

Альберт хочет детей.

Это естественно и закономерно.

Я бы тоже хотела. Очень. Вот только…

— Эля…

— Она права, — выталкиваю непослушным языком два слова, выносящие мне приговор.

— Эля, посмотри на меня…

Не могу.

Стою, прижимаю к груди папку, будто она может закрыть меня от собственной неполноценности, и удивляюсь скоротечности сказки, в которой жила.

Гольдман сам сокращает расстояние. Одной рукой обнимает и втискивает меня в себя, заставляя почувствовать стальную упругость мощного тела, а второй поддевает подбородок, задирая его вверх.

— Прекрати нервничать, — требует, ловя карими бархатными рельефами мой взгляд и не отпуская.

— Берт, она права, — сиплю, судорожно втягивая в себя воздух. — Прости меня, я…

Слезы, как нежданные гости, уже возникают на пороге, но пролиться не успевают.

Гольдман убирает пальцы с подбородка, перемещая их на затылок, обхватывает его. Притягивает меня еще ближе и всасывает нижнюю губу, слегка кусая. Начинает с легкой нежности, будто подготавливает к своему напору… а потом действительно атакует. Набрасывается в жестком поцелуе, не позволяя шелохнуться.

Закрываю глаза, плыву по течению и даже не пытаюсь сопротивляться. А он имеет мой рот, слишком откровенно и грубо. Целует так, будто мы занимаемся сексом и вот-вот нас накроет экстазом.

Терпкий вкус моего мужчины забивает собой все рецепторы, твердые губы жгут мои, наша слюна смешивается, а его напряженный язык по-хозяйски укрощает мой, заставляя отвечать.

Альберт давит на затылок, не давая ни малейшего шанса увернуться. Хотя, зачем? Даже угроза атомного взрыва не заставит меня оторваться самой. Мне всё невероятно нравится, а по телу одна за другой прокатываются волны горячего возбуждения, ошпаривая низ живота кипятком.

Кажется, мы двигаемся.

Перемещаемся по кабинету волшебным образом. Потому что вот мы были возле двери, а потом я ощущаю себя сидящей на коленях Альберта. В его большом кожаном кресле, стоящем в другой части огромного помещения. Лицом к лицу.

— Берт, — возбужденно постанываю, когда мужчина отрывается от меня.

— Только не останавливай, Эль, — горячечный сип заставляет все волоски на теле встать дыбом.

Останавливать? Его? Сейчас?

Нет.

Ни за что.

Сама сгорю, если даже просто о таком подумаю.

— Сними, иначе порву.

Чернеющий взгляд прожигает насквозь, грозя спалить не только душу, но и одежду, которая раздражает моего мужчину.

Выполняю. Платье летит куда-то в сторону. Руки трясутся, когда стягиваю колготки, а за ними трусы. Но трясутся не от страха, от перевозбуждения и от картинки, потому что Альберт тоже не сидит, отщелкивает пряжку ремня, расстегивает молнию на брюках, стягивая их вместе с боксерами.

— А теперь сама.

Хрип звонко ударяет по оголенным нервам. Хоровод эмоций закручивает. Чувствую себя полностью ведомой. Ведомой Им. И кайфую от этого.

Какая Алена?

Какие нервы?

Какие слезы?

Всё к черту! Сейчас есть только Он.

Вновь забираюсь на мужские колени, ощущая пальцы, сжимающие ягодицы, и чувство нарастающей жажды. Смотрю в переполненные истомой глаза с дымкой обжигающего вожделения. И, кажется, конца и края нет тому, что наполняет вены, шумит кровью в ушах, сжимает легкие.

Прикусываю губу и слегка вздрагиваю, проваливаясь в безумие, когда, взяв упор ладонями на его грудь, насаживаюсь на него и в стонах шепчу только его имя.

Ритм сразу дикий, без реверансов. Грохот крови в ушах, ощущение его в себе, всё это доводит до помрачнения сознания. Подаюсь вперед, обнимаю, затрудняя движение, когда устаю. И тогда уже темп задает Альберт, стискивая крепче.

Жар его кожи уходит в мою кровь, растворяется в ней, путает мысли и сознание, наделяет ощущением слабости, когда вот так, жадно целуя и жестко двигаясь, он заставляет тонуть в своем запахе, вкусе, в нем самом. Теряться и никогда не находиться.

Всхлипываю, когда он, стиснув мои ягодицы, рывком бедер доводит единение до максимума. С каждым его движением на мгновение перехватывает дыхание. Под кожей струится ток, за ним онемение и ощущение падения в пропасть, упоение от этого чувства, срывающего с моих губ его имя вслед за стоном.

Карий бархат пьян сам и пьянит меня, и в этой дымке карей бездны я легко читаю, что у него тот же диагноз, что у меня — зависимость и невозможность разлюбить, когда так близки, когда так рядом.

Как могу стараюсь сдержаться и дождаться его пика. Не позволяет, втягивая в глубокий поцелуй… и отправляет за грань. Удовольствие накрывает, разбивает и затягивает в омут. А Альберт продлевает его еще, целуя в шею, прижимая к себе, ловя дрожь, проносящуюся по телу, а затем в пару жестких толчком доводит до финала себя и с тихим рыком, освобождаясь глубоко внутри меня, запускает очередную волну мурашек.

— Успокоилась? — хмыкает много позже, поддевая подбородок, чтобы смотрела прямо в глаза.

— Угу.

Мне настолько хорошо и лениво, что на стеснение не остается сил.

— Вот и отлично. Решишь еще понервничать, продолжим терапию.