Вне конкурса - Софья Ларская

Не выпускает мой локоть сразу.

Дэн подходит ближе.

— Я сказал: убери руку.

Мужчина отпускает меня. Делает это медленно, демонстративно — будто показывает, что сам решил.

В следующую секунду Дэн уже стоит между нами.

Я вижу только его спину и напряжённые плечи.

— Папин характер, — усмехается мужчина. — Только ресурсов пока нет.

Он толкает Дэна плечом. Несильно. Но достаточно нагло, чтобы спровоцировать.

Всё происходит быстро.

Дэн отталкивает его руку. Мужчина делает резкое движение. Дэн перехватывает, разворачивает его в сторону.

На секунду мне кажется, что сейчас начнётся настоящая драка.

Но это не драка. Короткая, грязная стычка на грани. Где важен не удар, а демонстрация: мы можем тронуть её даже здесь, у университета.

Я достаю телефон.

Руки дрожат. Но я включаю запись.

— Я фиксирую угрозы свидетелю по уголовному делу, — произношу громко. Стараюсь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина смотрит на меня уже без улыбки.

В эту секунду он перестаёт быть вежливым консультантом. Становится тем, кем был с самого начала.

— Вы оба зря решили, что постановление суда делает вас неприкосновенными, — говорит он.

Отступает.

Уходит спокойно. Не оглядываясь.

Только когда его фигура скрывается за углом, я понимаю, что Дэн всё ещё стоит передо мной. Закрывает собой.

Будто угроза никуда не исчезла.

— Вась.

Он поворачивается.

— Он сделал больно?

Я смотрю на свой локоть. На коже уже проступает красноватый след от пальцев.

— Не сильно.

Его лицо меняется.

— Дэн, не надо, — быстро говорю я. — Только не сейчас. Мы записали. Этого достаточно.

Он смотрит на мой локоть так, будто там не след от пальцев, а ножевое ранение.

— Этого не достаточно, — произносит он тихо.

--

В комнате общежития становится странно спокойно.

Не потому что нам легче. А потому что после улицы, после чужой руки на моём локте и холодного взгляда Дэна здесь хотя бы есть дверь, стены и наши вещи.

Я закрываю замок. Снимаю куртку.

Несколько секунд стою, пытаясь выровнять дыхание.

Дэн садится на край кровати. Сцепляет руки. Смотрит в пол.

— Ты видел, как он говорил? — спрашиваю я наконец. — Как будто был уверен, что ему ничего не будет.

Дэн коротко усмехается. Без веселья.

— Потому что обычно так и есть.

Я сажусь рядом.

Между нами остаётся несколько сантиметров. Но я чувствую его напряжение кожей. Оно исходит от него почти жаром. Только это не то тепло, от которого хочется прижаться.

Это злость. Сдержанная до боли.

— Отец всегда решал вопросы чужими руками, — говорит он, не глядя на меня. — Не сам. Через людей, через давление, через ощущение, что сопротивляться бессмысленно.

Я молчу.

Потому что теперь начинаю понимать: для него это не теория. Это воздух, в котором он вырос.

— Если бы это касалось только меня, я бы, наверное, уже даже не реагировал, — продолжает он. — Но они полезли к тебе.

— Они хотят, чтобы мы испугались.

— Нет.

Он поднимает взгляд.

— Они хотят, чтобы я снова стал удобным.

Эти слова звучат спокойно. И именно поэтому от них становится страшнее.

Не «сломался». Не «сдался». Не «передумал».

Удобным.

Как вещь, которую можно поставить обратно на место.

Я осторожно касаюсь его руки.

— И что теперь?

Он смотрит на наши пальцы. Потом накрывает мою ладонь своей.

— Теперь ждём, насколько далеко они готовы зайти.

Я хочу сказать, что не хочу ждать.

Что хочу нормальной жизни. Лекций, кофе на перемене, скучных конспектов, его сообщений посреди пары и обычных ссор о том, кто забыл купить хлеб.

Но вместо этого киваю.

Потому что понимаю: назад мы уже не вернёмся.

--

Вечером звонит Бойцов.

Дэн включает громкую связь. Я сразу понимаю по голосу адвоката, что день ещё не закончился.

— Сорокин получил срочное уведомление от банка, — говорит Бойцов без вступлений. — После ареста счетов кто-то попытался провести часть суммы через другой банк и смежную компанию, не указанную в первом постановлении. Формально это не те же счета. Но назначение платежа и контрагент совпадают.

Дэн резко выпрямляется.

— Они пытаются обойти арест?

— Именно. Это уже не просто жалоба на обеспечительную меру. Это попытка вывести деньги после ареста. Если Сорокин быстро привяжет платёж к прежней схеме, они сами себе выкопали яму.

Я слушаю.

И чувствую, как во мне снова поднимается странная смесь страха и злого облегчения.

Они не всесильны. Они нервничают. Ошибаются. Дёргаются.

И чем сильнее они пытаются удержать деньги, тем очевиднее становится, что удар пришёлся точно.

— Что нам делать? — спрашивает Дэн.

— Ничего самостоятельно. Я уже еду к Сорокину. Вы сохраняете всё, что сегодня было: запись у двери, запись у университета, скриншоты, время, место. И никуда не ходите по одному.

Звонок заканчивается.

Но телефон почти сразу вибрирует снова.

Не звонок. Сообщение.

Дэн смотрит на экран. Я вижу, как у него темнеет взгляд.

Он показывает мне.

«Ты не понял. Теперь отвечаешь не только ты».

Я не успеваю ничего сказать.

Потому что через минуту звонит мой телефон.

Мама.

Сердце падает куда-то вниз ещё до того, как я отвечаю.

— Мам?

— Васятко.

Голос у неё не такой, как обычно. Тонкий, взволнованный. Будто она старается говорить спокойно и не получается.

— К нам сегодня человек приходил.

У меня холодеют пальцы.

— Какой человек?

— Сказал, из университета. Будто проверяют условия проживания студентов. Данные родителей, что-то такое… Я сначала не поняла. Он спрашивал, где ты живёшь в Москве. Часто ли приезжаешь домой. Кто этот Денис. Правда ли, что у вас неприятности.

Я перестаю слышать комнату.

Вижу только Дэна напротив. Он уже понял. По моему лицу, наверное.

— Мам, ты ничего не подписывала?

— Нет, конечно. Отец его сразу выставил. Но он так смотрел… Вася, что происходит?

Я закрываю глаза.

Потому что мне вдруг хочется быть маленькой. И иметь право сказать: «Мама, мне страшно».

Но нельзя.

Не сейчас.

Если я сейчас сорвусь, она сорвётся следом.

— Мам, слушай меня внимательно, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Если кто-то ещё придёт, вы никого не впускаете. Ничего не подписываете. И сразу звоните мне. Или в полицию. Лучше сразу в полицию. Поняла?

— Вася…

— Мам, пожалуйста.

Она молчит секунду.

Потом тихо отвечает:

— Поняла.

Когда звонок заканчивается, телефон остаётся у меня в руке.

Я смотрю на погасший экран. Не могу пошевелиться.

Дэн садится рядом.

— Вась.

Я сглатываю. Горло будто сжато.

— Я боюсь за родителей, — говорю тихо. — Если они начнут давить через них… через работу, через проверки, через что угодно… Они же обычные люди, Дэн. У них нет Бойцова, нет охраны, нет