Вне конкурса - Софья Ларская

Вот теперь меня начинает трясти по-настоящему.

Не от истерики. От бессилия.

Дэн обнимает меня. Я сначала держусь ровно.

Потом всё-таки прижимаюсь к нему. Цепляюсь пальцами за его футболку.

Он гладит меня по спине. Медленно. Молча.

Я чувствую, как у него самого бешено бьётся сердце.

— Прости, — говорит он глухо.

Я резко поднимаю голову.

— Не смей.

Он смотрит на меня.

— Это не из-за тебя, — говорю я. Голос дрожит. — Это из-за них.

Мы ещё несколько минут сидим так. Почти не двигаясь.

Потом Дэн звонит Бойцову. Коротко пересказывает всё: сообщение, звонок мамы, визит человека в Твери.

Бойцов становится жёстким. Велит сохранить номер. Записать точное время разговора. Взять у родителей описание человека. Ничего не удалять.

Утром он идёт к Сорокину с новым пакетом: давление на свидетелей, попытка обхода ареста, контакт с семьёй.

Когда Дэн отключается, уже почти полночь.

В комнате горит только настольная лампа. От её жёлтого света всё кажется слишком хрупким: чашки на столе, наши учебники, его куртка на стуле, моя расчёска возле зеркала.

Обычные вещи. Которые вдруг стали декорациями в истории, где в любой момент могут постучать снова.

Телефон Дэна вибрирует.

Незнакомый номер.

Он отвечает резко. Почти зло:

— Да.

Я сижу рядом.

И вижу, как меняется его лицо.

Это происходит не сразу. Сначала он просто замирает. Потом у него будто исчезает дыхание.

Пальцы на телефоне сжимаются. Взгляд становится пустым и одновременно таким живым, болезненным, что мне становится страшно.

Из трубки доносится женский голос.

Тихий. Чужой для меня.

Но не для него.

— Спустись, — говорит она.

Дэн молчит.

— Кто это? — шепчу я.

Он не отвечает.

Не потому что не хочет. Потому что не может.

--

Мы выходим из комнаты почти без слов.

В коридоре общежития пахнет пылью, чужой едой и мокрой обувью. Лифт идёт слишком долго. Всё это время Дэн стоит неподвижно, глядя в металлические двери так, будто боится увидеть там своё отражение.

На улице холодно.

У общежития стоит машина. Не кричащая, не демонстративная. Но дорогая. Сдержанная. Чёрная.

Рядом — женщина в светлом пальто.

Прямая спина. Усталое лицо. Тонкие пальцы сжимают ремешок сумки так сильно, что костяшки кажутся белыми.

Дэн останавливается.

Я тоже.

И в эту секунду всё понимаю. Хотя он ещё ничего не сказал.

Женщина делает шаг вперёд.

Очень осторожно. Будто боится, что он исчезнет, если она двинется быстрее.

Дэн смотрит на неё так, как я никогда раньше не видела.

В нём нет ни холодности, ни злости, ни контроля.

Только мальчик, которого когда-то оставили с мыслью, что он недостаточно нужен.

— Мама? — произносит он почти беззвучно.

Женщина закрывает глаза на секунду. По её лицу проходит такая боль, что у меня самой перехватывает дыхание.

Потом она делает ещё шаг.

— Прости, что так долго.

И на этом мир будто останавливается.

*** Эта глава далась мне очень тяжело. Потому что здесь всё стало слишком настоящим: страх за близких, давление, бессилие, выбор между «спрятаться» и «идти до конца». И мне очень хотелось сохранить это ощущение не как красивую драму, а как живое проживание. А ещё… вы даже не представляете, сколько раз я переписывала некоторые сцены. Но результат стоил того И если вам откликается эта история — поддержите книгу лайком. Для меня это очень важно.

Глава 32 Твоё

— Мама?

Голос Дэна звучит тихо, почти неверяще.

Женщина напротив вздрагивает — будто всё это время держалась только до этого слова. Пальцы сильнее сжимают ремешок сумки. Она смотрит на него так жадно и внимательно, словно боится, что если моргнёт — он исчезнет.

Ночной воздух холодный, влажный. Возле общежития почти пусто, только где-то вдалеке шумят машины и хлопает дверь круглосуточного магазина.

Дэн не двигается.

Просто стоит и смотрит на неё. Я никогда не видела у него такого лица — ни рядом с отцом, ни в следственном комитете, ни после угроз. Сейчас в нём нет привычной жёсткости, только мальчик, который однажды проснулся, а матери больше не было дома.

Она делает осторожный шаг вперёд.

— Здравствуй, Дэниел.

Он сглатывает. Я вижу, как дёргается его челюсть.

— Это правда ты?

Она улыбается слабо, будто давно разучилась делать это нормально.

— Да.

Тишина снова становится тяжёлой. Он всё ещё не подходит, и я вдруг понимаю почему: если подойдёт — это станет реальностью. А пока между ними несколько шагов, можно ещё делать вид, что всё это ошибка, сон или нервный срыв после последних недель.

Она смотрит на него так, будто пытается запомнить каждую черту лица сразу.

— Ты так вырос, — шепчет она.

Дэн коротко усмехается — нервно, с горечью.

— За восемь лет обычно вырастают.

Улыбка медленно исчезает с её лица.

— Я знаю.

— Нет, — он качает головой. — Не знаешь.

И вот тогда я чувствую, как внутри него поднимается всё, что копилось годами. Не скандал, не истерика — хуже. Тихая обида, въевшаяся под кожу.

— Ты просто исчезла. В один день.

Она опускает взгляд, но не отводит его.

— Мне пришлось.

— Пришлось? — он повторяет это слово так, будто пробует на вкус. — Серьёзно?

Я вижу, как ей тяжело держаться. Она не оправдывается, не ищет слов, и это, наверное, впервые правильно.

— Я следила за тобой, — говорит она тихо.

Он резко поднимает глаза.

— Отлично следила.

Удар жёсткий, но она только кивает — принимает.

— Я не могла подойти раньше. Твой отец…

Дэн сразу напрягается. Даже сейчас, даже после всего.

— Не надо, — обрывает он. — Не надо объяснять мне, какой он.

— Я и не собираюсь, — качает она головой. — Ты и так знаешь.

Тишина. Я стою рядом и чувствую себя лишней, но уйти сейчас невозможно — потому что это не просто встреча, это восемь лет боли между двумя людьми.

— Я бы понял, — говорит он вдруг тише. — Даже тогда.

Она долго смотрит на него, очень внимательно.

— Нет, Дэниел. Ты был ребёнком. И я не могла рисковать тобой.

Он сглатывает.

— Я злился.

— Ты имеешь право.

Он проводит рукой по лицу, будто устал держать всё это внутри.

— Очень долго злился.

— Я знаю.

— А теперь… — он замолкает, — теперь я даже не знаю, что чувствую.

И вот тогда она подходит совсем близко. Осторожно касается его щеки — как будто не уверена, имеет ли право.

— Я здесь, — шепчет она. — Теперь я здесь.

И после этих слов он ломается. Не красиво, не драматично — просто резко притягивает её к себе, так сильно, что у меня перехватывает дыхание.