Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Отныне Франсуа носил имя Христоса Милонаса, греческого торговца шелком.

Второй этап потребовал золота. Тяжелые монеты с профилем императрицы Екатерины всегда открывали любые двери. Жозеф, под видом моего поверенного, несколько дней бродил по портовым тавернам, пока не нашел то, что нужно: капитана-датчанина, чей нейтральный торговый бриг готовился к отплытию в Геную. Датчанин был хмур, не задавал лишних вопросов и очень любил золото. Увесистый кошель, переданный ему в темном переулке, гарантировал «господину Милонасу» отдельную каюту и полное отсутствие интереса к его персоне со стороны команды.

Накануне отъезда мы устроили прощальный ужин на нашей широкой террасе, обращенной к морю.

Ночь была удивительно тихой. Ветер стих, и только далекий шум прибоя нарушал молчание. Стол был накрыт белоснежной скатертью, горели свечи в серебряных канделябрах, но еда оставалась почти нетронутой. В воздухе висела светлая, щемящая грусть.

Франсуа сидел напротив меня. На нем был превосходный дорожный костюм из тонкого сукна, его волосы были аккуратно подстрижены, а лицо чисто выбрито. Сажа и лохмотья «глухонемого Степана» остались в прошлом. Передо мной снова был блестящий французский офицер, возвращающий себе свою судьбу.

Мы почти не говорили о будущем. Мы вспоминали смешные попытки Франсуа ругаться по-смоленски, ворчание Архипа, детские восторги Шарля и те долгие часы у камина, которые навсегда изменили нас обоих. Я смотрела на него и чувствовала, как с моей души спадает тяжелый камень. Я отпускала спасенного врага на свободу и вместе с этим находила в себе силы окончательно перевернуть страницу, чтобы жить дальше.

Когда ужин подошел к концу, Франсуа поднялся. Он подошел ко мне, опустился на одно колено — в последний раз — и бережно взял мою руку, коснувшись ее губами.

Затем он поднял на меня свои серо-голубые глаза. В них больше не было отчаяния отвергнутого влюбленного, только безграничная, вечная преданность и благодарность рыцаря своей королеве.

Он сделал глубокий вдох и произнес, глядя мне прямо в душу, абсолютно чисто, без малейшего французского акцента, над которым так смеялся Архип:

— Я никогда вас не забуду.

Я мягко сжала его пальцы, сдерживая подступившие слезы, и улыбнулась ему самой светлой улыбкой, на которую была способна. Завтра на рассвете он навсегда покинет Неаполь, унося с собой часть истории этого дома. Но сегодня, под бархатным неаполитанским небом, мы прощались как равные, спасшие друг друга от тьмы.

глава сорок восьмая

Глава 48. Парус на горизонте

Ночь выдалась на редкость промозглой и туманной — сама природа, казалось, благоволила нашему дерзкому замыслу. В порту густо пахло гниющими водорослями, солью и едким дегтем. Наша неприметная наемная карета, на козлах которой сидел нахохлившийся Архип, медленно катилась по скользкой брусчатке набережной, сливаясь с ночными тенями.

Внутри, в полумраке экипажа, сидел Франсуа. В своем элегантном дорожном плаще он выглядел истинным коммерсантом из Салоник, но напряженная, струнообразная линия плеч выдавала в нем кадрового военного, готового в любую секунду выхватить спрятанный под одеждой пистолет.

До причала, где раскачивался на волнах датский бриг, оставалось меньше сотни ярдов, когда из белесой мглы внезапно вынырнули фигуры с мушкетами.

Путь нам преградил патруль. Это были не местные неаполитанские ополченцы, которых можно было запугать именем короля, а британские матросы из эскадры адмирала Нельсона — дисциплинированные, суровые и предельно подозрительные.

Высокий офицер с фонарем в руке грубо осадил наших лошадей и властно постучал эфесом сабли в дверцу кареты.

— Стоять! Куда направляетесь в такой час? Предъявите документы! — рявкнул он на гортанном английском.

Я почувствовала, как Франсуа инстинктивно подался вперед, опуская руку к поясу. Если британцы услышат хотя бы нотку его пикардийского акцента, или если фальшивые бумаги Жозефа вызовут малейшее сомнение в неверном свете фонаря — нас всех ждет неминуемый эшафот. И никакое имя покойного мужа нас не спасет от обвинений в государственной измене.

Я положила ладонь на руку Франсуа, приказывая ему замереть, и сама решительно распахнула дверцу, шагнув прямо в круг тусклого желтого света.

Моя спина была безупречно прямой, а на лице застыло выражение такого надменного, ледяного аристократического превосходства, что британский лейтенант невольно запнулся и опустил фонарь.

— Вы имеете дерзость задерживать экипаж графини Воронцовой, вдовы российского посланца? — мой английский был безукоризнен, холоден и резок, как удар кнута. — Я провожаю на нейтральный корабль делового партнера моего покойного мужа, господина Милонаса. Если вы намерены устраивать нам допрос в этой сырости, я лично подниму вопрос о вашей некомпетентности перед адмиралом Нельсоном на ближайшем приеме.

Офицер растерянно заморгал, пытаясь осмыслить статус стоящей перед ним женщины. Воспользовавшись его секундным замешательством, я неуловимым, элегантным движением извлекла из муфты тяжелый бархатный мешочек и вложила его прямо в ладонь англичанина.

— Выпейте за здоровье короля Георга и славу союзного русского флота, джентльмены, — добавила я, чуть смягчив тон, но не убирая из него стальной нотки. — Ночи в Неаполе нынче слишком холодны, чтобы терять время попусту.

Звон золота и моя абсолютная, непоколебимая уверенность сделали свое дело. Офицер поспешно спрятал кошель в карман мундира, вытянулся по стойке смирно, козырнул и махнул своим людям: — Пропустить экипаж! Счастливого пути, миледи!

Датский капитан уже ждал у трапа. Всё произошло без единого лишнего слова. Короткое, крепкое рукопожатие, один долгий, полный невысказанных чувств взгляд Франсуа из-под полей шляпы — и его стройная фигура навсегда растворилась в тумане на палубе корабля.

Мы с Архипом остались стоять на пирсе, провожая взглядом отходящее судно.

К тому моменту, когда мы вернулись на террасу нашего палаццо, наступил рассвет. Утренний бриз окончательно разогнал ночную мглу, и неаполитанское небо окрасилось в нежные, перламутрово-розовые тона. Я стояла у мраморных перил и смотрела, как белые паруса датского брига надуваются от ветра, превращаясь в крошечную светлую искру на линии горизонта.

Вместе с этим исчезающим парусом я физически ощутила, как растворяется и уходит прочь та тяжелая, удушающая депрессия, которая держала меня в своих ледяных тисках с той страшной ночи, когда не стало Василия Петровича. Я смогла спасти жизнь врагу, я переиграла систему в самом центре политического хаоса, и теперь моя душа наконец-то была свободна от скорби.

Я отпускала прошлое. Впереди меня ждал новый день, и я была готова встретить его не как безутешная вдова, а как сильная, независимая женщина, способная творить собственную судьбу.

Глава сорок девятая

Глава 49. Первое Рождество

Декабрь принес в Неаполь холодные ветры