Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Никаких официальных мундиров. Кардинал не прислал солдат, чтобы не привлекать внимание властей и мстительного короля.

Скрытый контроль. Его люди — суровые, вооруженные до зубов ветераны из числа преданных санфедистов — прибыли в Неаполь под видом торговцев и ремесленников.

Новая диспозиция. Они не стали квартироваться в моем доме, чтобы не компрометировать нас. Вместо этого они сняли пустовавший дом прямо напротив нашего палаццо.

Теперь мой дом находился под круглосуточным, невидимым наблюдением. Стоило любому подозрительному человеку задержаться у наших ворот дольше положенного времени, как из дверей дома напротив немедленно выходили несколько хмурых мужчин с тяжелыми взглядами и недвусмысленно выпирающими под плащами пистолетами.

Мы снова были в безопасности, а на конюшне, насвистывая под нос мотивчик , который никто не должен был слышать, усердно трудился наш глухонемой русский кучер.

глава сорок третья

глава 43.

Уроки изящной словесности

Внутренний двор нашего палаццо, надежно скрытый от посторонних глаз высокими каменными стенами и незримой опекой вооруженных людей кардинала Руффо, постепенно превратился в совершенно невероятную лингвистическую академию.

Лейтенант Франсуа Жербо, хоть и смирился с ролью глухонемого конюха Степана за воротами особняка, в безопасных пределах нашего двора отчаянно страдал от нехватки общения. Природная пикардийская живость требовала выхода, и Франсуа с энтузиазмом взялся за изучение русского языка. Его главным наставником стал не кто иной, как суровый Архип.

Старый камердинер, который еще недавно готов был проломить французу голову железным ломом, теперь проникся к спасенному юноше грубоватой отцовской симпатией. Правда, педагогический подход Архипа отличался изрядным своеобразием: он справедливо полагал, что в крестьянском и солдатском быту без крепкого словца не выжить.

Однажды утром, выйдя на балкон, я стала свидетельницей уморительной сцены.

Франсуа сидел на перевернутой деревянной кадушке, усердно начищая конскую сбрую. Рядом, опершись на вилы, возвышался Архип. Чуть поодаль, на ступеньках черного хода, устроилась наша кухарка Настасья, а у ног француза, подперев щеки руками, сидел маленький Шарль, не сводя с «глухонемого Степана» восхищенных глаз.

— А ну-ка, Степа, повтори, как я учил! — басил Архип, наставляя на лейтенанта узловатый палец. — Если лошадь дурит и норовит укусить, что мы ей говорим? Ядрёна вошь! Давай, с чувством!

Франсуа отложил щетку, нахмурил благородный лоб, стараясь придать своему лицу максимально свирепое крестьянское выражение, и старательно, сильно грассируя, выдал:

— Иа-дрьо-нá вóшш!

Настасья охнула и, прикрыв лицо передником, затряслась от беззвучного хохота. Шарль звонко рассмеялся, захлопав в ладоши.

— Не так, господин лейтенант, не так! — Архип укоризненно покачал головой, но в его усах пряталась улыбка. — Чего ты ее тянешь, как девку за косу? Ты ж ее не на танец приглашаешь! Надо хлестко: ядрёна вошь! И еще добавь: собачий сын!

— Собáший сьен! — с готовностью выпалил Франсуа, искренне радуясь своим успехам. — Архип, мон ами, а если это не лошадь, а плохой человек? Мятежник?

— О-о, для плохого человека у нас свой запас имеется, — Архип почесал затылок. — Скажи ему: «Ах ты, пень березовый, чтоб тебя приподняло да шлепнуло!»

На этот раз фонетическая конструкция оказалась для француза неподъемной.

— Пьен бьерьё-зовьёй... шшш-топ тьебья... — Франсуа отчаянно замахал руками, сдаваясь. — Мерси, Архип, но французская шпага быстрее, чем эта фраза!

Шарль, обожавший молодого офицера, тут же вскочил на ноги и, схватив прутик, принялся фехтовать с невидимым противником, выкрикивая на чистом французском: — Защищайтесь, сударь! Иа-дрьо-на вош! Получайте!

Двор огласился взрывом дружного смеха. Смеялся Архип, утирая выступившие слезы, хохотала Настасья, держась за бока, и даже сам Франсуа весело запрокинул голову, сверкая белыми зубами сквозь слой маскировочной сажи на щеках.

Я стояла на балконе, прикрывшись веером, чтобы никто не заметил моей собственной улыбки. В эти редкие, беззаботные минуты, слушая, как французский аристократ с пикардийским акцентом выдает отборные смоленские ругательства на радость спасенному французскому принцу и русским слугам, я чувствовала, что мы действительно стали одной странной, неразлучной семьей. И эта семья, вопреки всем войнам и революциям, была полна жизни.

— Степан! — строго окликнула я сверху по-русски, обрывая веселье.

Все мгновенно замерли. Франсуа вытянулся в струнку, приложив руку к помятому картузу.

— Напоминаю, что вы — глухонемой, — я выразительно посмотрела на него. — Глухонемые не ругаются вслух, даже если их лошадь — «собаший сьен». Марш чистить стойла!

Франсуа примирительно приложил руку к груди, беззвучно, одними губами артикулировал «Пардон, мадам» и, подмигнув сияющему Шарлю, покорно побрел к конюшне. Угроза разоблачения никуда не делась, но сегодня в нашем доме определенно стало чуточку теплее.

глава сорок четвертая

Глава 43. Огни над заливом и слава Империи

Осень принесла с собой не только долгожданную прохладу, но и вести, от которых по всей Италии захватывало дух. Новости передавались из уст в уста, обрастая невероятными подробностями, пока, наконец, не подтверждались официальными реляциями и восторженным гулом на площадях.

Русское оружие творило на полуострове историю.

Вскоре пришла ошеломляющая, невероятная весть: небольшие отряды моряков адмирала Федора Ушакова победоносным маршем вошли в Вечный город! Рим пал, французский гарнизон капитулировал перед горсткой морских пехотинцев, и над замком Святого Ангела взвились флаги победителей. А с севера, из Ломбардии, доносился неумолимый гром пушек великого Александра Суворова. Непобедимые доселе армии Французской республики терпели одно сокрушительное поражение за другим, сдавая крепости и отступая под натиском русских штыков.

Для Неаполя, только что пережившего ужасы якобинского правления и роялистского террора, эти новости стали поводом для настоящего безумия. Русские мгновенно превратились в национальных героев. При одном только упоминании России неаполитанцы срывали шляпы, а любой человек, говоривший с русским акцентом, мог бесплатно поужинать в лучшей таверне.

Наш дом, дом вдовы российского посла, вновь стал объектом почтительного благоговения. Люди кардинала Руффо, дежурившие напротив, теперь могли лишь расслабленно курить трубки — ни один безумец в городе не посмел бы бросить косой взгляд на ворота особняка, над которым незримо витала тень суворовской славы.

В честь освобождения Рима городской магистрат устроил грандиозный праздник. Вечером мы всей семьей вышли на широкую террасу нашего палаццо, обращенную к морю.

Небо над Неаполитанским заливом взорвалось мириадами огненных брызг. Фейерверки взмывали в бархатную черноту южной ночи с шипением и свистом, распускаясь гигантскими золотыми, красными и изумрудными хризантемами. Их свет отражался в спокойной глади воды, освещая силуэты кораблей и темный конус Везувия вдалеке. Воздух дрожал от залпов приветственных пушек и далеких криков «Вива!», долетавших с набережной.

Шарль, одетый