Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

Юноша слабо улыбнулся, и в этой улыбке проскользнуло нечто по-мальчишески искреннее и светлое, совершенно не вяжущееся со страшными событиями последних недель.

— Значит, меня спас мой главный враг... русские, — он попытался склонить голову в знак благодарности, но поморщился от боли. — Мое имя Франсуа. Франсуа Жербо, лейтенант линейной пехоты. Я родом из Пикардии, мадам. Мой отец выращивал лучших лошадей в Амьене...

— Берегите силы, лейтенант Жербо из Пикардии, — я мягко, но непреклонно прижала к его губам чашку с бульоном. — Вам понадобится много времени, чтобы снова сесть в седло. А пока ваш мир сузился до стен этого винного погреба.

Анабель, тихо спустившаяся по каменным ступеням со свежей стопкой корпии, остановилась за моей спиной. Она смотрела на бледного, измученного лейтенанта с глубоким состраданием. В эти мрачные дни, когда на улицах Неаполя царили смерть и безумие, наша маленькая тайная милосердная миссия в подвале давала нам всем повод оставаться людьми.

глава сороковая

Глава 40. Под защитой адмирала

Неаполь продолжал захлебываться в крови. Казни не прекращались ни на один день: на рыночных площадях бесперебойно работали виселицы, а по ночам город оглашался криками тех, до кого добирались мстительные роялисты. В нашем доме царило гнетущее ожидание — мы понимали, что статус вдовы русского посла может не спасти от пьяной толпы, если она решит вернуться. Но спасение пришло с той стороны, откуда я его совершенно не ждала.

Однажды утром тишину нашей улицы разорвал четкий, размеренный стук копыт и строгие военные команды. Выглянув в окно, я увидела, как к нашим воротам подъезжает блестящий отряд.

Во двор уверенным шагом вошел человек в расшитом золотом мундире российского флота. Его лицо, обветренное морскими штормами, было строгим и волевым, но во взгляде читалась глубокая человеческая мудрость. Это был сам командующий русским флотом — адмирал Федор Федорович Ушаков.

Я поспешила навстречу гостю, приказав Жозефу распахнуть парадные двери.

— Графиня Воронцова? — адмирал почтительно склонил голову, снимая треуголку. — Имел честь быть лично знакомым с вашим покойным супругом, Василием Петровичем. Светлый был ум и истинный патриот Отечества. Примите мои самые глубокие соболезнования.Царство небесное!

— Благодарю вас, господин адмирал. Ваш визит — великая честь для нашего осиротевшего дома, — искренне ответила я, приглашая его в гостиную.

Ушаков не стал тратить время на пустые светские беседы. Он тяжело опустился в кресло, окинул взглядом меня и стоявшего поодаль Жозефа.

— Время нынче темное, Анна Николаевна. Король Фердинанд заливает город кровью, а местная чернь совсем потеряла берега, — прямо сказал Федор Федорович. — Никто не может чувствовать себя в безопасности. Вы здесь одни, с детьми и женщинами. Вам нужна защита, и долг чести велит мне ее обеспечить.

Он решительно поднялся:

— Я оставляю при вашем доме караул. Пятеро надежных гренадеров морской пехоты и опытный унтер-офицер. Ни одна собака больше не посмеет приблизиться к вашим воротам.

В знак признательности я пригласила адмирала и его людей разделить с нами трапезу. Пока Ушаков отдавал приказы, я велела Настасье накрыть стол и подать настоящие, густые русские щи с хорошим куском свинины.

Когда на стол подали дымящиеся супницы, источающие невероятный, до боли знакомый каждому русскому человеку аромат, адмирал и его офицеры замерли. В далекой Италии, посреди охваченного террором Неаполя, этот запах казался чудом.

— Матушка Анна Николаевна... — растроганно произнес адмирал, зачерпнув последнюю ложку. — Да за такие щи не грех и полжизни отдать! Словно дома побывал.

К щам подали домашние пироги и нежную рыбу,запеченную с томатами.Адмирал и офицеры были в восторге.

-Ваша кухарка выше всяких похвал,дорогая Анна Николаевна.Но,мы вынуждены откланятся,дела не ждут.

Адмирал Ушаков поцеловал мою руку с изяществом.

-Благослови вас бог,Федор Федорович....

Караул разместили в просторных помещениях на первом этаже. Командовал ими унтер-офицер Прохор Федоров — плечистый, усатый богатырь с добродушным, но изрезанным шрамами лицом. Им тоже подали обед,то же самое что адмиралу.

В тот же вечер на кухне произошло событие, окончательно скрепившее наш союз. Архип, спустившись проверить посты, разговорился с унтером. Слово за слово, и вдруг раздался громогласный бас Архипа:

— Да неужто из-под Вязьмы?!

— Так точно, дядька! Деревня Малые Ручьи, может, слыхал? — радостно гудел Прохор. — Слыхал?! Да я ж сам из-под Смоленска, почитай, соседи!

Земляки обнялись так, что затрещали ребра. Архип тут же извлек из своих бездонных тайников заветную бутыль настоящей ржаной водки, припрятанную «для особого случая». В тот вечер на кухне стоял дым коромыслом. Под хруст соленых огурцов два смолянина вспоминали родные края, обсуждали рыбалку, суровые зимы и кляли неаполитанскую жару.

С этого дня наша жизнь кардинально изменилась. Присутствие русских гренадеров у ворот подействовало на местных погромщиков как святая вода на бесов — улицу, где стоял дом вдовы Воронцовой, лаццарони теперь обходили за версту.

Наши солдаты удивительно быстро вписались в жизнь палаццо. Они кололи дрова для кухни, помогали Настасье носить тяжелые корзины, а маленького Шарля и вовсе взяли под свое покровительство. Мальчик часами пропадал во дворе, с восторгом слушая байки Прохора и учась чистить ружейные замки. Русские морские пехотинцы стали для нас не просто охраной, а настоящими членами семьи.

И ни один из них даже не подозревал, что каждую ночь, пока они охраняли наши двери, мы спускались в глубокий подвал, чтобы перевязывать раны и спасать жизнь их заклятому врагу — французскому лейтенанту из Пикардии.

глава сорок первая

Глава 41. Оскорбленная честь и неожиданный союз

Спустя несколько дней после того, как в нашем доме обосновался русский караул, у ворот остановилась неприметная, лишенная гербов карета. Прохор Федоров, бдительно несший вахту, скрестил ружье с одним из своих гренадеров, преграждая путь, но, заглянув в окно экипажа, тут же вытянулся во фрунт и отдал честь.

В сопровождении Жозефа в мою гостиную вошел человек, чье имя сейчас с трепетом и ужасом произносили по всей Италии. Но передо мной предстал не грозный предводитель Армии Святой Веры, а бесконечно уставший, глубоко оскорбленный старик в простых сутанах. Кардинал Фабрицио Руффо.

Я склонилась в глубоком, почтительном реверансе, поцеловав протянутый мне перстень.

— Ваша Эминенция. Мой дом сочтет за величайшую честь принимать вас в эти темные дни.

Руффо тяжело опустился в кресло, предложенное Жозефом, и жестом отпустил его. Когда двери за моим племянником закрылись, кардинал устало потер лицо ладонями. Вся его