Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

в нарядный бархатный камзольчик, восторженно прыгал у перил, указывая пальцем на самые яркие вспышки. Анабель и Жозеф стояли обнявшись, любуясь огненным шоу, а Архип, заложив руки за спину, с гордостью взирал на небо, словно эти салюты палили лично в его честь.

Я облокотилась на мраморные перила, чувствуя, как холодный камень приятно остужает ладони. Гордость за родину переполняла мое сердце, но рядом с этой гордостью жило и другое, куда более сложное чувство.

Мой взгляд скользнул вниз, во внутренний двор.

Там, в густой тени старой виноградной лозы, стоял наш «глухонемой Степан». Отблески фейерверков лишь на мгновение выхватывали из темноты его лицо, перепачканное сажей. Лейтенант Франсуа Жербо неподвижно смотрел в небо, расцвеченное огнями, которые праздновали гибель его боевых товарищей и поражение его родины.

В этот момент в нем не было ни капли той пикардийской веселости, с которой он недавно разучивал смоленские ругательства. Плечи его были поникшими, а в глазах, когда очередной огненный шар осветил двор, я увидела глубокую, затаенную боль солдата.

Мы делили один хлеб, один кров и смеялись над одними шутками. Но сейчас, под небом ликующего Неаполя, невидимая пропасть войны снова легла между нами. Я стояла на освещенном балконе среди победителей, а он скрывался во мраке — побежденный, сломленный, но живой.

глава сорок пятая

Глава 44. Внук графа Воронцова

Радость от побед русского оружия оказалась недолгой. Неаполитанский террор, словно ненасытное чудовище, продолжал пожирать людей, и на этот раз его костлявая рука дотянулась до самого сердца нашего дома.

Однажды утром я не нашла Архипа ни на конюшне, ни во дворе. Жозеф обнаружил его в дальнем углу погреба. Старый, несгибаемый смолянин, который не моргнув глазом стоял с ломом против разъяренной толпы, сидел на земляном полу, закрыв лицо огромными, огрубевшими руками, и глухо, страшно рыдал.

Ему передали весточку из городских казематов. Его младший сын, Павел, гордость отца, отправленный учиться живописи у итальянских мастеров, был арестован. Юноша, с головой ушедший в искусство, поддался романтике свободы и несколько раз посетил собрания местного якобинского клуба во времена Партенопейской республики. Теперь, когда вернулась власть короля, кто-то из «друзей» донес на него. Павла бросили в тюрьму, и его ждала неминуемая виселица.

Я не стала тратить время на слезы и расспросы.

— Запрягайте карету! — крикнула я, набрасывая на плечи темную мантилью. — Жозеф, со мной.

Мы гнали лошадей так, словно за нами гнались демоны. Я ворвалась в резиденцию кардинала Фабрицио Руффо, сметая на своем пути опешивших секретарей.

Его Эминенция принял меня в своем кабинете. Кардинал выглядел глубоко несчастным и больным стариком; террор, развязанный именем короля, медленно убивал его собственную душу.

— Ваша Эминенция, я пришла просить о жизни, — начала я, едва двери закрылись. — В застенки брошен юноша, художник. Его обвиняют в связях с якобинцами.

Руффо тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ах, графиня... Их тысячи. Королевские судьи обезумели, они казнят детей за неосторожное слово. Мое влияние на короля сейчас ничтожно, вы же знаете. Я не могу вытащить из петли каждого неаполитанского дурака, начитавшегося Вольтера.

— Он не неаполитанец, — мой голос зазвенел от напряжения, разрезая тишину кабинета. — Он русский подданный. И больше того. В нем течет кровь моего покойного мужа. Этот мальчик — родной внук графа Василия Петровича Воронцова!

Кардинал потрясенно поднял на меня глаза. Я никогда никому не открывала тайну происхождения Архипа, но сейчас на кону стояла жизнь. Я быстро, сжато рассказала Руффо правду.

Лицо прелата потемнело. Казнить неаполитанского студента — это одно. Но повесить внука покойного посла могущественной Российской Империи, чьи войска сейчас освобождают Италию, — это скандал катастрофических масштабов.

— Безумцы... Они погубят нас всех, — пробормотал кардинал, поднимаясь из-за стола. Он ударил в колокольчик, вызывая своего доверенного офицера. — Ждите здесь, Анна Николаевна. Я сделаю всё, что в моих силах.

Ожидание тянулось несколько часов, показавшихся мне вечностью. Наконец, во двор въехала закрытая повозка. Двое людей кардинала буквально вынесли на руках бесчувственное тело и положили его на ковер в моем холле.

Это был Павел. Лицо юноши превратилось в сплошной кровоподтек, одежда висела лохмотьями, несколько зубов выбиты тюремщиками. Но когда Архип, упав на колени, приложил ухо к его груди, он издал хриплый крик облегчения:

— Дышит! Матушка Анна Николаевна, дышит!

Мы выхаживали его несколько дней. Анабель снова достала свои корпии и мази, а Франсуа, забыв о маскировке глухонемого, помогал переносить юношу и менять повязки.

Но оставлять Павла в Неаполе было смертельно опасно. Как только он смог стоять на ногах, я приняла решение. В порту как раз готовился к отплытию русский торговый бриг, направлявшийся через проливы в Черное море.

Темной ночью мы тайно привезли Павла в гавань. Я вложила в карман его нового, теплого сюртука туго набитый золотом кошель и плотно запечатанный пакет.

— Ты отправишься в Одессу,далее в Москву — строго сказала я, обнимая худые, дрожащие плечи юноши. — Там нужны талантливые люди. А главное — там безопасно. В пакете — письмо к моей верной подруге Амалии Апраксиной. Она встретит тебя, найдет врачей и поможет устроиться. И запомни: никаких больше клубов и политики. Твоя политика теперь — это холст и краски.

Архип долго, молча обнимал сына, крестя его на прощание. Когда бриг поднял паруса, растворяясь в предрассветном тумане над заливом, я положила руку на плечо старого слуги.

— Мы спасли его, Архип. Теперь он будет жить.

— Век Бога за вас молить буду, Анна Николаевна, — глухо ответил он, утирая слезы. — Вы нам не просто барыня. Вы нам — мать.

Я обняла его и заплакала.

глава сорок шестая

Глава 46. Пламя у камина и запертое сердце

Зима в Неаполе выдалась промозглой и неуютной. Холодные ветра с моря пробирали до костей, заставляя кутаться в шали и не отходить от растопленных каминов. Наш дом превратился в настоящую крепость, отрезанную от погружающегося во мрак и репрессии города. И это вынужденное затворничество день за днем ткало невидимую, но осязаемую нить между мной и нашим тайным постояльцем.

Лейтенант Франсуа Жербо больше не был просто безымянным раненым или чумазым кучером Степаном. По вечерам, когда тяжелые двери палаццо запирались на все засовы, а прислуга расходилась по своим комнатам, он смывал с лица сажу и превращался в того, кем был на самом деле — молодого, блестяще образованного французского офицера.

Мы