Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

с моря и то особое, светлое ожидание праздника, которое не под силу отменить ни одной революции. Приближалось Рождество — первое Рождество, которое нашему дому предстояло встретить без Василия Петровича.

Я твердо решила, что этот день не должен быть омрачен слезами. Ради Шарля, ради преданных слуг и ради памяти самого графа Воронцова, который всегда любил собирать близких за щедро накрытым столом, я приказала украсить гостиную хвойными ветвями и зажечь все свечи в парадных канделябрах.

В сочельник, когда в камине весело трещали смолистые поленья, а дом наполнился ароматами печеных яблок, корицы и жареного мяса, я собрала всю нашу необычную семью.

Каждый получил в этот вечер знак моей любви и признательности:

Шарль с восторгом распечатал коробку, в которой лежал набор великолепных оловянных солдатиков, выписанных мной из Вены, и настоящая миниатюрная подзорная труба.

Жозеф принял из моих рук дорогие швейцарские часы на серебряной цепочке и полное собрание сочинений античных историков в сафьяновом переплете.

Анабель прослезилась, когда я накинула ей на плечи роскошную шаль из тончайшего кашмирского шелка, а для ее крошечной дочери я заказала у лучшего ювелира серебряную погремушку.

Архипу я подарила тяжелую, добротную лисью шубу — чтобы грела его старые кости в промозглые неаполитанские зимы, и расшитый бисером кисет, который долгими вечерами мастерила сама.

Настасье и Даше по шикарной шали.

Даже суровые люди кардинала Руффо, незримо охранявшие наш покой на улице, не остались без угощения — Жозеф вынес им корзины с лучшим вином и горячими пирогами.

Я улыбалась, глядя на радостные лица своих домочадцев. Я была их опорой, их скалой. Но каждый из присутствующих, бросая взгляд на пустое кресло во главе стола, понимал, какой ценой дается мне эта праздничная улыбка.

На следующее утро, когда Неаполь еще спал, укрытый густым белесым туманом, я покинула палаццо в полном одиночестве.

Воздух был обжигающе свежим. Дорога до кладбища, где покоились иностранцы и дипломаты, заняла немного времени. Здесь, среди стройных, вечнозеленых кипарисов, царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под моими шагами.

Я подошла к высокому монументу из благородного белого каррарского мрамора. На нем был высечен родовой герб Воронцовых и короткая эпитафия на латыни и русском языке.

Сняв черную перчатку, я протянула руку и медленно провела ладонью по гладкому, ледяному камню. Холод мрамора обжег кожу, но в этом прикосновении было что-то пронзительно родное и успокаивающее. Я словно снова почувствовала его присутствие — его мудрость, его спокойную силу, его незримую защиту.

Я закрыла глаза, прижавшись лбом к холодному камню, и позволила себе то, чего не могла допустить на глазах у других. Одинокая слеза скатилась по моей щеке и упала на мраморную плиту.

— Мне так не хватает тебя, дорогой... — прошептала я в звенящую утреннюю тишину. — Я со всем справилась. Я всё сберегла. Но как же мне не хватает тебя...

Я постояла так еще несколько минут, впитывая покой этого места. Затем глубоко вздохнула, вытерла лицо тонким кружевным платком и надела перчатку. Поправив траурную вуаль, я развернулась и твердым шагом пошла к выходу, возвращаясь к живым — в свой дом, к своим людям и к своему будущему.

Глава пятидесятая

Глава 50. Тень Первого консула

Наступил новый, 1800 год. Девятнадцатый век ворвался в Европу не с благостным перезвоном церковных колоколов, а с будоражащим шелестом свежих газет и донесений, перевернувших всю политическую шахматную доску с ног на голову.

Слухи, поначалу казавшиеся невероятными, обрели плоть. Генерал Бонапарт, которого все считали навсегда застрявшим в египетских песках под прицелом британских пушек, совершил невозможное. Он тайно пересек Средиземное море, бросил свою армию и высадился во Франции.

События в Париже развивались с ошеломляющей скоростью:

Переворот 18 брюмера. Директория, погрязшая в коррупции и слабости, была сметена в одночасье.

Новая власть. Бонапарт не стал делиться триумфом. Он объявил себя Первым консулом Республики, сосредоточив в своих руках такую власть, какой не имел ни один французский монарх последних десятилетий.

Символический жест. Корсиканец перенес свою резиденцию во дворец Тюильри — историческую обитель французских королей.

Обсудить эти невероятные вести я пригласила человека, чей политический ум ценила превыше многих — кардинала Фабрицио Руффо.

Мы сидели в моем кабинете. За окном хлестал холодный январский дождь, но в камине жарко пылал огонь, отражаясь в хрустальных бокалах с густым токайским вином. Кардинал, всё еще находившийся в опале у мстительного неаполитанского двора, выглядел уставшим, но его глаза горели прежним острым, аналитическим огнем.

— Он спит в постели Людовика XVI, Анна Николаевна, — произнес Руффо, задумчиво вращая бокал в длинных сухих пальцах. — Первый консул... Звучит как титул из времен Древнего Рима, но мы-то с вами понимаем суть. Республика мертва. Франция обрела нового монарха, просто он пока носит генеральский мундир вместо горностаевой мантии.

Я отпила вина, чувствуя, как внутри разливается тепло, и горько усмехнулась.

— Какая историческая ирония, Ваша Эминенция. Французы залили кровью всю страну, казнили помазанника Божьего, устроили террор, отрубили тысячи голов во имя равенства и братства... И всё это только ради того, чтобы посадить на трон безродного артиллерийского лейтенанта с Корсики. Тюильри снова стал дворцом самодержца.

— И он живет там именно как король, — кивнул кардинал. — Мои агенты в Париже пишут, что во дворце уже вводится строгий этикет, возвращаются старые церемониймейстеры, а мадам Жозефина принимает просителей с истинно королевской снисходительностью. Но меня пугает не его тщеславие, графиня. Меня пугает его гений.

Руффо подался вперед, и тени от каминного пламени резко очертили его профиль.

— Пока наши короли — вроде Фердинанда — прячутся по углам и сводят мелкие счеты со своими подданными, этот человек мыслит континентами. Он наведет порядок во Франции железной рукой. А когда он закончит... он снова обратит свой взор на Италию. Победы вашего великого Суворова могут оказаться лишь временной передышкой.

Я невольно посмотрела в сторону двери, за которой, в детской на втором этаже, спал Шарль. Истинный наследник того самого трона, на который сейчас уселся узурпатор. Мой приемный сын.

— Вы думаете, будет новая война? — тихо спросила я.

— Я думаю, графиня, что девятнадцатый век будет веком Бонапарта, — мрачно отозвался прелат, допивая вино. — И нам всем — и Риму, и Неаполю, и вашей далекой России — придется искать с ним компромисс или сойтись в смертельной схватке. Карты розданы заново, Анна Николаевна. И в этой новой игре старые титулы не будут стоить ни гроша против