Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

— В Швеции бывают холодные зимы, Шарль, — я улыбнулась, чувствуя, как предательские слезы обжигают глаза, но не позволяя им пролиться. — Кто-то должен греть тебе ноги по ночам. И Персик, как истинный неаполитанец, будет напоминать тебе о солнце. Береги его.

— Я буду беречь! Обещаю! — Шарль бросился мне на шею, уткнувшись носом в мое плечо. Кот оказался зажат между нами.

Я обняла его так крепко, как только могла, вдыхая запах его детских волос. В это последнее объятие я вложила всю свою нерастраченную материнскую нежность, всю боль расставания и всю свою молитву о его безопасности.

— Будь умным, будь сильным. И слушайся графа, — прошептала я ему на ухо. — Он твой... он твоя семья.

Граф Ферзен приблизился и мягко положил руку на плечо мальчика. Шведский дипломат посмотрел на меня с невыразимой, бесконечной благодарностью и склонил голову в глубоком поклоне.

— Пора, Карл, — тихо сказал швед.

Шарль, прижимая к себе рыжего кота, послушно забрался в карету. Он прильнул к стеклу, радостно махая мне свободной рукой.

— Прощайте, мама! Я напишу вам, как только мы увидим снег! — донесся его звонкий голос.

Я стояла на крыльце, выпрямив спину, и махала ему в ответ. На моем лице сияла светлая, ободряющая улыбка — та самая улыбка, которую должна дарить мать, провожая сына в его собственную, новую жизнь. Я улыбалась, пока карета не тронулась с места. Улыбалась, пока она не выехала за ворота. Улыбалась, пока стук копыт не растаял в шуме просыпающегося неаполитанского утра.

Когда тяжелые кованые ворота нашего палаццо лязгнули и закрылись, отрезав меня от улицы, моя улыбка медленно сползла, словно восковая маска, поднесенная к огню.

Двор внезапно показался гигантским, оглушающе пустым склепом. Анабель, стоявшая поодаль, тихо всхлипнула. Жозеф опустил голову.

Я не проронила ни звука. Я медленно развернулась и пошла медленно вверх по ступеням, физически ощущая, как внутри меня обрываются последние тонкие струны, связывавшие меня с прошлым.

Только позавчера я торжественно сняла черные одежды. Сегодня на мне искрился сапфировый шелк, в волосах блестела античная камея Минервы, а на щеках играл румянец. Для всего мира я была цветущей, победившей смерть женщиной. Но глубоко внутри, там, где еще вчера билось любящее материнское сердце, сомкнулась глухая, ледяная пустота. В моей душе навсегда поселился самый черный, самый беспросветный траур.

глава пятьдесят шестая

Глава 56. На краю неаполитанской ночи

Густые южные сумерки стремительно опускались на Неаполь. Залив, еще днем сверкавший лазурью, теперь превратился в огромную чашу, наполненную чернильной тьмой, в которой отражались дрожащие огоньки рыбацких лодок и огни стоящих на рейде кораблей. Воздух был напоен густым ароматом лимонов и нагретого за день камня.

Я сидела в глубоком плетеном кресле на террасе, неподвижная, словно одна из тех античных статуй, что украшали балюстраду. В руке я сжимала бокал с нетронутым вином.

Вокруг кипела жизнь. Откуда-то снизу, с набережной, доносились приглушенные звуки мандолины и смех; город праздновал тепло, молодость и возвращенный мир. Но эта музыка, этот теплый ветер, эта пьянящая итальянская ночь скользили мимо меня, не задевая души. Мои мысли были отрезаны от Неаполя тысячами лье и непреодолимой стеной времени.

Все ушли.

Эта простая, безжалостная мысль билась в висках в такт пульсу.

Мой муж, граф Василий Петрович Воронцов. Человек, вылепивший из меня ту, кем я стала; мой наставник, мой защитник, мой самый близкий друг, чей холодный мраморный памятник теперь стоял на чужом кладбище, скрывая под собой всю мою прежнюю жизнь.

Мой сын... Нет, не мой. Луи-Шарль, французский дофин, а теперь Карл Густав, бастард шведского дипломата. Мальчик, которого я вырвала из когтей смерти в Тампле, чьи детские страхи я прогоняла долгими ночами, чья улыбка освещала этот огромный, пустой дом. Он уехал на север, увозя с собой часть моего сердца, чтобы никогда больше не назвать меня мама.

Даже Франсуа Жербо, спасенный враг, принесший в эти стены мимолетную искру романтики, растворился в горниле бонапартовских войн.

Я осталась одна на вершине башни, которую сама же и построила. У меня были огромные капиталы, преданные слуги, уважение кардинала Руффо и фальшивые, учтивые поклоны британских офицеров. Я переиграла якобинцев, роялистов, шпионов и саму смерть. Я выжила.

Но зачем?

— Мне нужно прийти в себя, — прошептала я в темноту. Звук собственного голоса показался мне чужим, надтреснутым. — Нужно прийти в себя и жить дальше...

Но ради чего?

Я отставила бокал на парапет и посмотрела на свои руки. Белая, ухоженная кожа, тонкие пальцы, украшенные дорогими перстнями. Но я видела лишь пустоту, которую они больше не могли никого обнять.

Мне сорок лет. По меркам этого жестокого века — возраст увядания. Время, когда женщина должна тихо сидеть у камина, перебирать четки и нянчить внуков, которых у меня никогда не будет. Моя юность сгорела в огне революций, моя зрелость ушла на выживание в дипломатических интригах и неаполитанском терроре.

Казалось, моя жизнь — как полноводная река — достигла устья и растворилась в бескрайнем, равнодушном океане. Всё самое страшное, самое важное и самое великое уже произошло. Позади осталась великая эпоха, рухнувшие троны и оборвавшиеся жизни. А впереди... Впереди расстилалась лишь долгая, обеспеченная, но невыносимо бессмысленная старость в роскошном одиночестве.

Я закрыла глаза, позволяя горькому чувству абсолютной опустошенности затопить меня с головой. На один короткий миг мне захотелось просто шагнуть за мраморные перила, туда, в темные воды залива, чтобы навсегда прекратить эту пытку памятью.

Но в этот самый момент, когда отчаяние почти достигло своего дна, тишину террасы нарушил мягкий, но уверенный стук в дверь.

— Ваше сиятельство, — раздался из темноты голос Жозефа. В его тоне не было привычной почтительности; он звучал напряженно, почти по-боевому. — Прошу прощения за поздний час. Но вам необходимо это увидеть.

Я медленно открыла глаза.

— Что там, Жозеф? — глухо спросила я, не оборачиваясь. — Очередной указ короля? Или британцы снова ищут шпионов?

— Нет, мадам, — мой верный секретарь шагнул на террасу. В руках он держал распечатанный конверт. — Это не из дворца. Это... это экстренная депеша от нашего банкира в Вене. И, клянусь честью, она меняет всё.

Я посмотрела на белеющий в полумраке конверт. Моя апатия была так глубока, что я даже не потянулась за ним.

— Что там может быть такого, что изменит хоть что-то?