Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

– Что это? – прошептал я.

– Витаминчики, чтобы ты кони не нарезал, алкаш, – весело отозвался он.

Игла вошла в вену, стены побежали, словно карусель, и вот тут я действительно стал как пьяный.

Милиционер взял меня за шкирку и снова потащил куда-то по коридору. Отяжелевшие ноги не слушались, заплетались, горло полыхало огнем, меня мучила нестерпимая жажда. Анубис прислонил меня к железной решетке, как лист фанеры, и полез за ключами на большом кольце. За решеткой оказалась комната с обшарпанным дощатым полом, где в два ряда стояли железные кровати с подушками и одеялами с белыми и розовыми ромбами. Белья не было. На кроватях спали люди, стоял нестерпимый запах перегара. Анубис подтолкнул меня к свободной кровати и отвесил вдогонку хорошего пинка. Я упал на кровать и заплакал от унижения.

– Зачем вы так? Ведь мы же живые люди… заблудшие души… люди, – я едва ворочал языком.

Милиционер обернул ко мне собачью морду и прищурился.

– А где ты тут видишь людей? Вон тот, – он кивнул на человека с испитым лицом, который храпел по соседству, – пропил деньги, которые жена по крохам насобирала на операцию. А тот по пьяной лавочке забыл выключить газ, и вся его семья угорела, включая беременную жену и двоих детей до семи лет, – он говорил равнодушно, словно зачитывал текст приговора. – Ну а ты сам?

Он сделал эффектную паузу.

– Пропил чужие антикварные серьги с изумрудами и бриллиантами, из-за чего убили человека.

Я уселся на кровати. Сердце грохотало в груди.

– Что смотришь? Память отшибло? – ехидно спросил анубис. – Все уверяют, что попали сюда зря. Думал, попал сюда по ошибке? Из-за колдовского ритуала, проклятия, которое на тебя наложила жена? Нет, друг мой. В протоколе все зафиксировано. На этот раз ничего не выйдет. Будешь сидеть до скончания времен.

Послышался грохот железной решетки, которую запирали ключом, и звук отдаляющихся шагов по коридору.

Тело болело от ударов, горло горело жаждой. Я запустил руку за пазуху и похолодел. Белого пера, кристалла и мешочка с ключами не было. Милиционеры меня обокрали. Я упал на подушку без наволочки и заплакал.

Неужели это правда, и из-за меня действительно погиб человек?

За решеткой напротив нашей камеры висел советский плакат. Пионер с ехидным лицом выводит на доске слово «Спирт», в котором буква «И» зачеркнута и заменена на «О». Ниже подпись: «Буква „О“ – сила, буква „И“ – могила». Рядом располагалась доска позора, на которой были фотографии каждого, кто попал в вытрезвитель. И когда только эти твари успели их сделать? Нашел я и свою постную физиономию с круглыми глазами и мокрыми волосами, видимо, сразу после ледяного душа. Стыд и отчаяние наполнили мою душу, а в горле загорелось – я до чертей хотел выпить.

Стыдить заблудшие души было фирменным стилем анубисов Пятого этажа. Они постоянно называли нас алкашами, позорным пятном на теле общества и угрожали «накатать телегу» по месту работы. На меня нападала тоска, а прочий контингент реагировал сдержанно. Привыкли.

Клиентов вытрезвителя было двенадцать, среди них несколько престранных персонажей. Например, граф из Тулузы в съехавшем набекрень парике и камзоле, с носом лилового цвета. Но самым колоритным оказался крупный темнокожий парень в кроличьей шапке-ушанке с развязанными ушами и дубленке, которого звали Бадави, но Петрович, тот самый, с испитым лицом, что пропил деньги жены на операцию, называл его «астроамериканец». Впрочем, Бадави прибыл из африканской страны. Там он был чуть ли не принцем. Приехал в Москву учиться в институте, спился и замерз зимой под забором.

Попадали в вытрезвитель и женщины. Они размещались отдельно от мужчин, но возбуждали живой интерес.

– Женский алкоголизм не лечится, – назидательно говорил Петрович и рассуждал о пользе объединения мужских и женских палат.

Шли разговоры и о том, что клиентов вытрезвителя обычно наутро отпускают. Многие готовы были даже выложить за это двадцать пять рублей – когда же отпустят нас?

Но отпускать нас не собирались. Анубисы строили нас и вели на работу. Посреди комнаты с покрашенными стенами стояла бочка, как пивная, только в несколько раз больше. Мы должны были подходить к раковине в углу с ковшиком, наливать в него воду, а потом наполнять бочку. Мне казалось, двенадцать человек справятся с этой задачей в два счета, но я, как и мои товарищи, сделал уже несколько ходок, а уровень воды в бочке оставался прежним. Бочка была бездонной.

Мне показалось, что пахнет спиртом, я почувствовал жжение в горле, а рот наполнился слюной. Тогда я зачерпнул из бочки и поднес ковшик к носу. Клянусь, это был спирт! Жадными губами я припал к ковшику, словно к телу любимой женщины, осушил его до дна и занюхал кроличьей шапкой Бадави, которая почему-то оказалась у меня в руках. В голове помутилось, и я упал без чувств.

Очнулся я на железной кровати без постельного белья, за решеткой. Голова гудела, во рту сушняк – классическое похмелье. Но дело было даже не в этом. На душе было так черно, как было, наверное, только когда моя нога впервые ступила на эту чертову планету. И неудивительно! Ведь перо Белой птицы больше не согревало мою погибшую душу. Кристалла тоже не было, и я не мог произнести слова заклинания и исследовать этаж в поисках следующего ключа. Мне казалось, что все кончено. Я совсем один, и помочь мне некому.

Позднее все повторилось: анубисы повели нас наполнять спиртом бездонную бочку. Увидев ее, я дернулся назад.

– За стенку захотел? В следственный изолятор? – прикрикнул на меня милиционер. – Учти, там отрубают правую руку.

Стиснув зубы, я принялся за работу.

Я много раз давал себе обещание, что это в последний раз, что я больше и глотка не сделаю из чертова ковшика. Потом смотрел на бездонную бочку, и сердце мое вдруг наполнялось весельем, безудержным и бесшабашным, я чувствовал, что мне море по колено, думал: «Была не была, в последний раз!» Пил, и все повторялось опять. Лежа на железной кровати, я вспоминал здание почты с прилавком из товаров за тридцать сребреников, клинику желудочных болезней со смертельной водой, грязный котел, который драил у Луи. Даже печи лагеря смерти не казались мне такими ужасными по сравнению с бездонной бочкой пьянства, пагубной зависимости. Порочного круга, по которому я ходил, не в силах выбраться.

Однажды, когда всех набравшихся разложили по кроватям и они отключились, до меня донесся поросячий визг. Я приподнялся на локте.

– Петрович, –