Короткими шагами - Яната Таян

— Полина, — ее голос дрожит. — Не было никакого фонда.

В смысле — не было? Внутри все каменеет. Только я начинаю чувствовать подобие затишья, как намечается новая волна бедствия.

— Как не было? — будто со стороны слышу свой собственный голос. — Власов же сказал, что «Город дорог» одобрил заявку. Фонд оплатил все. Там целая кипа бумаг с печатями была, я сама их видела.

Как это не было, если он был? Валентина уже бредит. Я резко втягиваю воздух, пытаюсь ухватиться за логику, но она ускользает.

Валентина встает и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отстраняюсь, сильнее вжимаясь в диван.

— Этот фонд — прикрытие, Поля, — она говорит это с такой горечью, что во рту тоже появляется горький привкус. — Красивая легенда, которую мы придумали, чтобы ты согласилась на лечение. Ты ведь была такой упрямой, такой гордой. Готова была страдать, лишь бы не принимать от нас помощь.

— Вы? — догадка вонзается в тело мелкими иголками. — Вы все это выдумали?

— Мы просто очень хотели, чтобы ты ходила, — всхлипывает Валентина.

Я смотрю на них и чувствую, как реальность вокруг трещит по швам.

— То есть… все это время… Все это время вы оплачивали мою жизнь? Зачем? Я же не просила. Я была против!

Валентина делает несколько быстрых, рваных шагов и падает на колени у моих ног. Вытаскивает из моих онемевших пальцев чашку, ставит ее прямо на дорогой ковер. Сжимает ледяные руки своими горячими, влажными ладонями.

— Поля, послушай меня. Ты не просто «девочка из детдома», которой мы решили помочь из жалости. Господи, девочка моя… Ты — Алина. Наша дочь. Наша малышка, которую мы искали долгих четырнадцать лет.

— Нет, — отрезаю я, чувствуя, как внутри разгорается пожар. — Нет, я не хочу слышать, что вы там себе нафантазировали. Если фонда не было, значит, вы просто без разрешения вторглись в мою жизнь. Зачем? Я не просила об этом!

— Девочка моя…

— Ян, заставь ее замолчать, — требую я. К горлу подкатывает тяжелая, кислая тошнота. — Скажи ей. Я не верю. Они просто помешались.

Я смотрю на Валентину. Ее глаза, руки, которые сжимают мои. Она не врет. Она не умеет так врать.

Ян молчит, застыл как статуя, и смотрит на меня с глухой жалостью.

Лицо — каменная маска, на нем нет ни капли удивления.

Он все знал.

47. Осознание

Полина

— Ян! — голос срывается на сип. — Скажи ей! Скажи, что они помешались! Ну же!

Ян молча опускает голову.

В гостиной резко выключается звук. В ушах противно звенит, а тело сжимается так, что невозможно сделать вдох.

— Вы с ума сошли? — судорожно глотаю ртом воздух.

Пытаюсь вырвать руки из ее хватки. Но эта хрупкая женщина держит меня на удивление крепко. — Вы бредите! Я не ваша дочь. Я просто потерялась, а дедушка меня нашел. Спас. Тогда, четырнадцать лет назад.

— Морозов не спасал! — стонет Валентина, срываясь на раздирающий горло плач. — Он украл тебя, Полина! Забрал прямо с платформы, когда тебе было всего три года. Он присвоил тебя. Спрятал в глухомани, выдал за свою внучку. Он разрушил нашу жизнь!

— Ложь… — шепчу я, мотая головой. — Это ложь. Мой дедушка… он любил меня. Он пек мне блинчики по утрам. Дул на мои ссадины. Читал сказки перед сном. Он не мог… Он добрый. Вы его не знали. Вы врете!

Я резко поворачиваю голову к Яну. Он сейчас найдет системную ошибку и вернет мне мою реальность.

Ян делает глубокий вдох, отлипает от косяка и медленно подходит к дивану. В его глазах глухая, виноватая тяжесть. И этого взгляда хватает, чтобы все понять без слов.

— Это правда, Поля, — тихо говорит он, опускаясь рядом. — Ты действительно Алина Высоцкая. Есть доказательства. Май нашел архивную запись с камер вокзала. Там четко видно, как Морозов берет тебя на руки и уходит с платформы. Крадет чужого ребенка и исчезает. Ты ведь сама видела фото Полины. Там совсем другая девочка. Мне жаль, что ты узнала именно так.

В груди становится пусто и холодно. Все, чем я жила все эти годы рассыпается в грязную труху. Оказывается, все мое существование — это просто гнусный спектакль, где я… я наивная, сломанная кукла, которой все крутили как хотели.

Человек, которого я считала своим единственным близким, святым и самым добрым на свете, оказался чудовищем, укравшим у меня детство и семью. Высоцкие врали мне в глаза. А парень, которому открыла свое сердце, знал обо всем этом и молчал. Был рядом, смотрел в глаза. Знал, кто я, и держал это в секрете.

Меня все предали, все врали. Играли мной.

— Не прикасайтесь ко мне! — я резко отпихиваю от себя Валентину. Чай расплескивается, пачкая светлый ворс ковра, но мне плевать. — Не смейте меня трогать!

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Вырваться из этого душного, пропитанного ложью склепа. Убежать к Кире или лучше в тот грязный сарай к лягушкам — куда угодно, только подальше от этих фальшивых людей.

Я с трудом отрываю себя от дивана и хватаю костыль, как спасательный круг. Больная нога слушается плохо, сустав отзывается резкой болью, а перед глазами все плывет от подступающих горячих слез.

Валентина так и остается на полу. Сидит, сжавшись в комок, и глухо, безнадежно рыдает прямо в обивку дивана, закрыв голову руками. Я смотрю на нее и вижу чужую женщину, которая только что стерла к чертям все мое детство.

Делаю первый неуклюжий шаг, нога подворачивается, и я почти падаю, но сильные руки перехватывают меня за талию.

— Поля, стой! — Ян держит меня мертвой хваткой.

— Отпусти! — я бью его кулаком в грудь, вцепляюсь ногтями в плечи, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, слышишь⁈ Ты знал! Все это время знал и не сказал мне. Вы все… вы все просто растоптали мою жизнь. Ненавижу! Ненавижу вас!

Я кричу, а из глаз наконец-то вырываются злые, обжигающие щеки слезы. Выкручиваюсь, пытаясь оттолкнуться локтями, но Ян вжимает меня в себя намертво. Просто молча принимает каждый мой удар, утыкаясь лицом мне в макушку.

— Тише… пожалуйста, маленькая моя, тише, — его голос дрожит, я чувствую, как ходит ходуном его грудная клетка. — Я молчал, потому что сам безумно боялся. Не знал, как сказать. Боялся, что ты сломаешься от этой правды. Боялся, что сбежишь от меня… точно так же, как пытаешься сделать сейчас.

— Я не Алина! — захлебываюсь я слезами, утыкаясь лбом в его жесткое плечо, потому что силы бороться внезапно заканчиваются. — Я не