Племянница из провинции - Дина Зарубина

Я готова была завизжать от счастья. Пусть я пойму каждое пятое слово, но артефакторика – это же сплошные справочники, расчеты и геометрия тонких потоков. А я обожала считать и чертить в пансионе. Сколько потребуется шелка для обивки комнаты размером шесть на восемь метров, если ширина материи составляет один локоть? Верить тому, что скажет обойщик? Так он жене и дочери выкроит за ваш счет по платью! А шелк дорогой! Его из Катабии привозят.

К тому же первокурсники были самые разные, кто-то посильнее, кто-то послабее, у Салли Эль Фада и вовсе четыре единицы, она пыхтит, потеет, но выполняет же задания! Вдруг и у меня получится? Хоть на самом минимальном уровне?

Профессор показал мне правильную разминку, я ее неукоснительно выполняла, разминала пальцы, пыталась медитировать и визуализировать энергетические потоки, представляя, как фасолинка у меня за грудиной становится теплее и ярче.

В академии на меня внимания никто не обратил. Много тут таких бегает. А вот пропуск в академию и мантия служащего вещь хорошая. Лаборанты мне обрадовались, как родной, все честь по чести объяснили, лишь бы от работы избавиться. Как бы я без пропуска материалы для профессора забирала с кафедры? Книги из хранилища? Реактивы со склада? Бегать пришлось, высунув язык.

В огромный лекционный зал я вошла с волнением и трепетом. Храм науки!

Ирма и Салли просто глаза выпучили, когда меня увидели. А я что? Подмигнула им. Сижу с блокнотом в уголке с умным видом, вопросы запишу, которые надо магистру задать после лекции.

Девчонки переглянулись и сели рядом. Приятнее с подругами сидеть. Да и забылся уже случай с моим похищением, на меня никто не обижался. Ведь и я могу друзей выручить: дать им прошлогодние вопросы к зачету. Почему нет? Не секрет. Начнут раньше готовиться, лучше сдадут.

После лекции поболтать некогда было, надо было таблицы унести в кладовку-материальную.

– Мы на улице подождем! – многозначительно пообещала Ирма.

Будет допрос с пристрастием и возможно, пытками, поняла я. Отправлю их к Лео. Пусть отдувается. Рассказывать про магистра не могу, в договоре был пункт о неразглашении.

Вряд ли магистру понравится, если кто-то будет рассказывать о том, что он кушал на завтрак и какого цвета у него шторы в комнате. И уж, тем более, сплетничать о его работе. Да я сама бы за шкирку болтуна выкинула. У него и прислуга почти немая. Так что простите, девчонки, много вы не выудите.

Девчонки ожидаемо надулись. Но ненадолго.

Потому что по внутреннему двору академии проходил, сияя улыбкой, Марк Холли. Каштановые кудри блестели на солнце, золотом сияла эмблема огневика на левом плече красной мантии.

– Ах, какой красавчик, – с придыханием протянула Ирма.

– У тебя же Лео есть, – удивилась я.

– Лео однокурсник, а этот уже аспирант, – надула губы Ирма. – Самое время жениться. Защитит магистерскую и будет получать хорошее жалованье. Лео еще ребенок. Дружить можно, а мужа надо посерьезнее искать.

– У него невеста есть, – хмыкнула я. – Породистая, то есть, родовитая.

Ирма разочарованно вздохнула, продолжая стрелять глазками в аспиранта.

Марк развернулся и встретится со мной взглядом. Изумление, неверие, робкая радость и досада сменились на его лице одно за другим. Он решительно двинулся к нам. Ирма до хруста выпрямила спину и улыбнулась.

– Эухения! Что ты здесь делаешь? – строго спросил Марк.

– Добрый день, дон Холли.

– Как ты здесь очутилась?

А меня вдруг так взбесило! Стоит тут, пыжится перед первокурсницами, а сам боится свою мамочку до судорог! Его папочка меня с работы выгнал! Сам меня допрашивает, как богиня правосудия! Какое он право имеет? Никакого! Трус и слизняк!

– Последовала вашему совету, дон Холли, – чопорно ответила, смахнув невидимую пылинку с эмблемы академии на плече. – И весьма вам признательная за него. Меня проконсультировал профессор Орт Акуши и сказал, что такого мощного дара не видел за последние двадцать лет. Надеюсь, в следующий раз вы не забудете поздороваться, встретив меня в академии. Идемте, девочки!

Я подцепила девчонок за руки и потащила их в галерею.

– Как ты его! – Салли захихикала.

– А что он смотрит, как на грязь! Пуп земли нашелся! Ирма, закрой рот!

– Какое у него было лицо! – Салли засмеялась в голос.

– Ну, ты и врешь! Я даже поверила! – выдохнула Ирма и тоже засмеялась.

[1] Анафема – высшая мера церковного наказания, признание глубоких заблуждений человека, вредоносного для вероучения поведения. Если есть церковная, почему не быть научной?

24

Камилло купил горячий пирог с лотка, пофлиртовал с грудастой разносчицей. Мимо пожарища на Почтовой прошел с подлинным удовольствием. Чисто господин сработал, ни балки, ни дранки! Разгребай золу да репу сажай. Она на пожарище, как на дрожжах, растет.

Послушал соседские сплетни, люди до сих пор жарко обсуждали несчастье с донной Паолой. «Почтарка Дженни» он услышал и намотал на ус.

Заглянул на почту. А что? Ему в Опусу срочно отписать надо, гарнизон там волнуется, за принца переживает, чтоб его величество не сожрали в столице. Звери при дворе хуже винтокрылов, опасней огнероек. Камилло взял листок бумаги и окунул перо в чернильницу.

– Тут такая милая девушка была, не знаете, куда делась? Замуж вышла?

– Вам что за дело, господин хороший? – Отозвалась толстуха за окошечком.

– Хотел предложить ей прогуляться. С самыми честными намерениями! Мать пишет «женись, да женись», а мне никто не нравился. Вот девушка приглянулась, – Камилло заискивающе улыбнулся. – Видно, что порядочная донья, женой станет верной да работящей. Образованная, за нее не будет стыдно. Не думайте, что я шалопай какой! Дворянин. У матери дом, большая ферма в Гедарефе, и я не рядовой, адьютантом при боевом маге состою! Я сделаю ее счастливой.

– С вас три далера, дон. Отправка завтра будет, – донна Роза забрала послание и посмотрела на Камилло взглядом орлицы. – Прогуляйтесь до Горчичной, восемнадцать. Донья Эухения нынче там у профессора служит.

Камилло рассыпался в благодарностях.

Сказать кому, не поверят, жена принца – служит! Мать ее растак, чем же ей господин не угодил? Ведь красивый, молодой, не злой, щедрый, а что до магии, так Камилло вовсе ничего не ощущал неприятного. Мало ли у кого какие мужья? На пятьдесят лет старше бывают, толстые,