Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

— неуверенная, почти болезненная. Он смотрит на меня в упор, и этот взгляд пронзает насквозь, будто высекает искру прямо в груди. Воздух в легких застревает, дыхание сбивается, сердце стучит с такой силой, что глухо отдается в ушах, заглушая все, кроме его слов.

— Я не знаю, как вернуть это все обратно, Лер. Я никого и никогда не любил так, как тебя. — Он подходит ближе, осторожно, будто боится спугнуть. Стакан в его руке слегка дрожит, виски внутри переливается, отражая свет лампочек золотистыми бликами, как расплавленный мелкий янтарь, — теплый, живой, хрупкий.

— Ты была для меня всем, понимаешь? Я готов на все, чтобы снова видеть тебя счастливой. Даже если это будет не со мной. Я готов быть рядом — тихо, на расстоянии. Только позволь мне это.

Его голос опускается в грудные, насыщенные ноты. В каждой интонации — искренность, беззащитность и такая нежность, что мое горло сжимает. Глаза предательски наполняются слезами, горячими, щиплющими. Я верю ему. Понимаю его. И именно это понимание рвет изнутри. Потому что я тоже скучала.

Я тоже любила.

И все еще люблю.

Он замирает. Его плечи едва заметно опускаются, и он делает полшага назад, словно собирается уйти. Его силуэт вдруг кажется особенно уязвимым — тот самый, что раньше всегда стоял за моей спиной, как непоколебимая скала.

И тогда мое тело движется быстрее, чем успевает осознать разум. Я шагаю к нему и резко хватаю за руку, разворачивая к себе. Его глаза расширяются от неожиданности, но он не сопротивляется — только замирает, словно не верит.

— Я тоже тебя люблю, — выдыхаю я, и голос срывается. Слезы текут по щекам, обжигая кожу, и я даже не пытаюсь их сдержать. Пусть он увидит мою слабость. Пусть знает, как глубока моя любовь.

Я делаю короткий вдох, словно перед прыжком в бездну, что между нами, и прижимаюсь губами к его губам. Мягко. Осторожно. И в то же время — с жаждой, которая копилась все это время. Его руки тут же обхватывают меня, сжимают крепко, как будто он боится, что я исчезну, если отпустит. Он вдыхает мой запах глубоко, почти с отчаянием, и тянет меня ближе.

Поцелуй становится яростным, жадным, как у людей, переживших яростную бурю. Его ладони скользят по моим плечам, медленно опускаясь по спине, оставляя за собой огненный след. Он впивается пальцами в мои волосы, притягивая ближе, и я тихо стону ему в губы, не в силах скрыть, что растворяюсь в нем.

— Лера… — шепчет он срывающимся голосом, чуть отстраняясь. Его дыхание сбито, глаза горят. Я тону в его родном запахе… — Если ты сейчас не остановишь меня…

— Не останавливайся, — выдыхаю я, прижимаясь к нему крепче, цепляясь пальцами за его рубашку. — Пожалуйста.

Он с жадностью снова накрывает мои губы поцелуем. Все исчезает, весь мир замирает. Есть только он — его дыхание, его прикосновения, его вкус. Мое тело будто плавится под его руками, каждая клеточка отвечает, жаждет, зовет.

Я больше не боюсь быть слабой. Потому что с ним — я настоящая. Живая. И сейчас, в этом моменте, я отдаю ему все, что есть, не оставляя себе ни капли.

Только бы он больше никогда не уходил.

36 глава

Я тону в его взгляде так, будто мир за спиной тает и растворяется — остается только бархатный полумрак, переливающийся золотистым дыханием камина. От этого света в Сергеевых зрачках вспыхивают рыжие искорки, и я ловлю себя на том, что проваливаюсь в них, как в глубокие теплые воды. Его ладонь обнимает мой затылок осторожно, почти благоговейно, и когда наши губы встречаются, в груди рождается первое, робкое пламя — еще не огонь, но уже и не искра. Оно затаенно щекочет под ребрами, как бабочка, только-только выбравшись из кокона.

С каждым поцелуем я будто выскальзываю из невидимой клетки, где так долго хранила страхи, обиды и недоверие. Воздух становится медовым, густым; дыхание — глубже, горячее, а сердце колотится так, что слышу его в ушах тяжелым, радостным барабаном. За спиной разворачиваются крылья — трепещущие, хрупкие, но такие желанные. Сергей целует медленно, смакуя вкус нашей неожиданной свободы — не берет, а дарит, будто разворачивает на ладонях редкий, дорогой подарок и любуется им вместе со мной.

Пальцы скользят вдоль моей шеи, и под ними оживает каждая клеточка: кожа поет, током бежит жар по нервам, и мир стягивается в узкую точку — на месте его теплой ладони. Все остальное меркнет; я уже не помню, как мы переместились из гостиной в спальню. Пространство превратилось в сладкий вихрь прерывистых вздохов и тихих, счастливых смешков, когда мы, сбивчиво дыша, натыкались спинами на стены, а губами — на новые, давно не исследованные участки кожи.

Он ведет меня осторожно, словно держит драгоценный фарфор. Сначала касается моих напряженных плеч, проглаживая пальцами путь вниз — к ключицам, к талии — и там задерживается, будто задает безмолвный вопрос. Я отвечаю губами, жадным «да» между поцелуями, пальцами, цепляющимися за его рубашку, словно боюсь, что реальность растворится, стоит мне его отпустить.

С каждым сантиметром обнаженной кожи я вспоминаю, каково это — жить не в пол-тона, а во весь спектр: в груди раскрывается мягкое, теплое чувство, как будто внутрь опустили солнечный шар, и он разливается по венам жидким янтарем. В висках пульсирует сладкое волнение, щекочет, как газировка на языке, и я улыбаюсь прямо в его поцелуй, не в силах сдержать это шаловливое счастье.

Сергей шепчет на ухо тихие, почти детские признания, и от его голоса внутри все дрожит:

— Любимая… такая родная… такая сильная…

Каждое слово ложится на сердце успокаивающим бальзамом, затягивает старые трещины, как жидкое золото, пока внутри не остается ни одной зияющей раны.

— Я тоже люблю, — выдыхаю, и голос звучит удивленно хрипло, будто эти три слова долгие месяцы ждали, когда им разрешат снова вырваться наружу.

Мы не спешим. Его поцелуи — долгие, тягучие, как липовый мед на ложке: струятся по губам, растекаются по коже теплыми дорожками. Он гладит ладонью вдоль позвоночника — вверх, вниз — и тело выгибается само, подставляя все новые, еще не охваченные огнем участки: сначала плечи, потом ключицы, затем тонкая линия бедер.

Каждый вдох становится глубже, словно легкие расправляют новые, невидимые крылья. Каждый выдох — получается чуть смелее. И вот я уже не различаю, где заканчивается мой вздох и начинается его: мы словно обмениваемся дыханием, ощущениями, мыслями — я дарю ему дрожь, он