Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

Когда его губы касаются ямочки под моим коленом, я вдруг понимаю: впервые за много месяцев дышу легко, без боли и тревоги. Мир за стенами спальни может подождать. Сейчас есть только шелест нашего сбивчивого дыхания.

Сергей поднимается, ловит мои губы и замирает, позволяя мне задать ритм. Я кладу ладони на его щеки — он так близко, что слышу каждое тяжелое биение его сердца, и оно звучит в унисон с моим. Мы говорим «люблю» уже без слов: в тяжелом взгляде, в горячем шепоте «ты — мое все», в дрожи пальцев, скользящих по волосам, будто он и сам пытается убедиться — я настоящая.

Я, наконец, отпускаю последние оковы. С каждой секундой прелюдии я оживаю сильнее: чувствую, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, как поднимается под кожу огненная волна, смывая остатки сомнений.

Он целует мои веки, и мир сужается до этого момента — до нашего тихого, бесконечного «мы». Внутри рождается трепетное, до слез сладкое ощущение: я в безопасности, я любима, я свободна.

Мой голос — теплый, чуть хриплый:

— Не отпускай…

— Никогда, — шепчет он, касаясь лбом моего лба. Его обещание — не просто слово, а горячая печать, запечатленная на коже. Я впервые ощущаю столько. Впервые столько отдаю.

Но… Потом…

Все остальное тает — остается только долгое, сладкое послевкусие наших прикосновений, где нет места страху, прошлым ошибкам и горьким теням. Есть только любовь — жадная, живая и бесконечно нежная, как утро без тревог, как первый глоток воздуха после долгого пребывания во тьме...

37 глава

Я просыпаюсь от странной, звенящей тишины.

Веки еще тяжелые после бурной ночи, голова приятно гудит от воспоминаний, но внутри что-то тут же вздрагивает, вытягиваясь, как струна. Обычно к этому часу до меня долетают сиплые «ма-ма-ма-ма» Димы из детской. Сейчас — ничего. Дом будто опустел и вымер.

Я сажусь, прижимая простыню к груди, и вслушиваюсь. Тишина вязкая, как густой сироп, медленно стекает по стенам и липнет к коже. Ни робкого скрипа дверей, ни привычного урчания кофемашины, ни даже шороха штор. Только гул собственной крови в ушах.

Сердце спотыкается и болезненно замирает, а в животе сворачивается ледяной ком. Я рывком набрасываю халат, босыми ступнями шлепаю по прохладному полу. Коридор встречает свежим воздухом. Дверь детской распахнута настежь, и пустая кровать режет глаза ослепительной белизной. На комоде нет ни бутылочек, ни пачки салфеток. Одеяльце сложено аккуратно-аккуратно, как в стерильном гостиничном номере — словно здесь никогда не спал мой сын.

— Ди-и-ма? — шепот срывается на сиплый вскрик, а пальцы тут же леденеют, будто я окунула их в снег.

Я метаюсь по дому, сердце лупит в ребра, как пойманная птица. Гостевая — пусто. Кабинет — пусто. Внизу все безукоризненно прибрано: диванные подушки ровные, столешница сверкает, ни детской игрушки, ни случайно забытого телефона. Дима всегда его забывает.

Паника поднимается волной в теле.

Хватаю свой мобильный — пальцы дрожат, и цифры расплываются. Звоню Сергею — длинные гудки, будто удар в грудь. Максу — тишина. Насте — тоже. Холодный голос автоответчика монотонно издевается на испанском: «абонент недоступен».

Мысль бьет током: улетели. Забрали сына, как тогда, пять лет назад. Желудок падает в черную пустоту, в глазах темнеет, ноги подламываются. Нет-нет-нет… Я срываю двери с петель, врываюсь в каждую комнату — пусто, пусто, пусто.

Нет…

— Господи, за что? За что? — хриплю, и слезы мгновенно жгут кожу. Оседаю на диван, обнимаю себя за плечи, телефон прижимаю к груди, как последнюю надежду. Пальцы набирают номера автоматически: Сергей, Макс, Настя, снова и снова.

Никто не отвечает.

В висках стучит тупая боль, дыхание рвется на клочки, а внутри бушует бешеная, бессильная ярость. Я поверила, я открылась, и снова предали! Я закрываю лицо ладонями, рыдаю громко, захлебываюсь воздухом, как утопающий. Часы на стене громко «тик-так», насмешливо отмеряя бесконечные секунды одиночества.

…Ровный рев мотора за воротами пронзает тишину. Сердце подпрыгивает к самому горлу, в ушах звенит. Дверь хлопает, раздается гомон голосов, и в следующую секунду в холл врывается пестрая, шумная компания. Вперед летит мой Дима, румяный, взъерошенный, за ним Макс с коробками, Настя с огромным букетом, и чуть позади — Сергей, усталый и сонный, но со светящийся улыбкой.

— Мама-а-а! — Дима тянет ко мне руки. Я срываюсь с места, халат распахивается на бегу, но мне плевать, на ходу немного его придерживаю только. Прижимаю сына к груди так крепко, что он путается в складках ткани и пискляво фыркает. Я захлебываюсь слезами и смехом, целую его горячие щеки, вдыхаю родной молочный запах — и будто возвращаю себе половину сердца.

— Где вы были?! — голос дрожит, рвется, глаза пылают смесью ужаса и гнева. — Я думала… вы улетели! Вы… исчезли!

Макс хитро щурит глаза, ставит коробки на пол.

— Сюрприз не удался, да? Мы за тортом и шариками сгоняли. Хотели накрыть праздничный завтрак, пока ты спишь.

— Ты серьезно?! — шиплю, ударяю его кулаком в плечо. Сердце еще трепыхается, руки дрожат. — Можно было хотя бы записку оставить!

Настя прячет лицо в ладонях, сквозь пальцы катятся слезы:

— Лерочка, прости… мы думали успеть, правда.

Она понимает, что я подумала. Хоть она!

Сергей делает шаг вперед, взглядом ищет мой. В его глазах боль, глубокая, темнеющая, будто в омуте:

— Ты хоть представляешь, как я испугалась? — голос мой срывается, дрожит, но я не отступаю.

Он бледнеет, поднимает руки в покаянном жесте, почти шепчет:

— Виноват. Думал, вернемся раньше. Прости, родная. Никогда… слышишь? Никогда больше не заберу у тебя сына. Клянусь.

Внутри вдруг резко щелкает: хватит жить в страхе. Я глубоко вдыхаю, ощущая, как вместе с воздухом в меня входит странная, решительная легкость.

— Тогда оставайся, — говорю почти шепотом, но каждое слово отзывается вибрацией по всему телу. Гляжу ему прямо в глаза, не моргая. — Оставайся с нами, и не придется никого разлучать.

Тишина сгущается, будто дом сам затаил дыхание. Макс вскидывает голову, и вдруг заливисто смеется, хлопая в ладони:

— Ну наконец-то!

Настя шмыгает носом, плачет уже от радости, кивая так, что светлые пряди прыгают:

— Слава богу…

Дима таращит огромные глаза, в голосе восторг и робкая надежда:

— Правда? Мам, можно?

— Правда, солнышко, — шепчу, целуя его в макушку и поднимая взгляд на Сергея. — Можно.

В его глазах вспыхивает теплый, влажный свет, будто внутри зажглась свеча. Он делает шаг, другой, третий — и уже рядом, запах его парфюма смешивается с моим сбивчивым дыханием.

— Макс, уведи брата, — хрипло просит