Поцелуй обреченной королевы - Алиса Вишня

Она прочла официальное извещение, подписанное канцлером. Король мертв. Принц Эдмон провозглашен королем. Церемония коронации назначена через месяц.

— Мне жаль...Соболезную.

Он только кивнул.

Мегана не знала, любил ли Отшельник своего отца, или ненавидел.

— Ты поедешь в столицу завтра с утра?

— Сейчас же!

Он встал, и начал переодеваться.

— Что теперь? — тихо спросила она, помогаю ему застегнуть запонки.

— Теперь наступает самый опасный момент. Эдмон — король. Но король слабый, непризнанный половиной знати, с армией, верной больше его генералам, чем ему. И с братом, у которого за спиной тайная армия и договоренности с врагами. Идеальный момент для Эрика Конрада. И для нас. Многие мои сторонники ждут именно этого сигнала.

Он обернулся к ней. В его глазах горел знакомый, холодный огонь — огонь полководца, оценивающего момент для решающей атаки.

— Если я выступлю сейчас, пока Эдмон не укрепился, пока двор в хаусе, пока армия Конрада болтается на границах моих земель… у меня есть все шансы взять столицу за неделю.

Мегана почувствовала, как леденеет кровь. Нет. Не сейчас. Не после всего.

— А наш план? — выдохнула она — План мирного перехода? Эдмон обещал отречься!

— Обещал, когда был наследным принцем! — холодно возразил Клауд — Теперь он король. Корона меняет людей. Даже таких, как он. А его советники… Они никогда не позволят ему просто так отдать власть. Они вцепятся в него мертвой хваткой. Восстание теперь — не зло, а необходимость. Быстрая, хирургическая операция, чтобы не допустить гангрены.

Он говорил логично. Страшно логично. И она знала, что многие его аргументы верны. Но она также знала, к чему приведет эта "хирургическая операция". К пожару, который спалит все, что они пытались построить. К крови, которая навсегда разделит их с Эдмоном и Марианной. К трону, построенному на костях, с которого его в любой момент могут сбросить новые заговорщики.

— Подожди! — сказала она, подходя к нему и кладя руку на его рукав — Дай мне шанс. Один месяц. До коронации.

— Зачем? — он смотрел на ее руку, потом на ее лицо.

— Чтобы дать Эдмону возможность сделать это самому. Добровольно. Чтобы его отречение было актом мудрости, а не слабости. Чтобы ты вошел в столицу не как завоеватель, а как законный преемник, призванный братом. Разница огромна, Клауд. В глазах народа, в глазах знати, в твоей собственной совести.

— Совесть — плохой советчик для короля! — пробормотал он, но в его глазах уже не было прежней непреклонности.

— А я — хороший! — сказала она, пытаясь улыбнуться — Дай мне месяц. Я тоже поеду в столицу. Поговорю с Марианной. И попробую ускорить кое-какие другие процессы.

Он нахмурился.

— Какие процессы?

— Те, что касаются будущего принцессы Изабеллы! — ответила она, глядя ему прямо в глаза — Если Эрик получит то, что хочет, законным путем, его порох нам будет не страшен. Он станет нашей опорой, а не угрозой.

Клауд задумался. Он снова повернулся к окну, смотря на серое, предвесеннее небо.

— Один месяц! — наконец произнес он — Но не больше. И с моим условием: если что-то пойдет не так, если Эдмон передумает или его советники начнут действовать против меня… я выступаю. Немедленно. И твои уговоры меня не остановят.

— Хорошо, как скажешь! — сказала она, чувствуя, как камень сваливается с души, но на его место ложится новый — ответственность за следующий, решающий месяц.

И добавила:

— Я поеду с тобой!

Клауд только кивнул, занятый своими мыслями.

Мегана велела Сесилии собрать ее вещи для поездки в столицу, и собираться самой.

— Будешь меня сопровождать!

Сесилия радостьно вспыхнула — она всегда мечтала посмотреть столицу, и, особенно, королевский дворец.

Мегана надела то самое черное с золотом платье — траурный наряд.

В пути Мегана убедилась, что дороги контролируют войска Эрика. Но, их никто не остановил, и они добрались до города беспрепятственно. Видимо, сам генерал был во дворце, как и все мало мальски риближенные к трону, а без его команды его армия никаких действий не предпринимала.

Столица встретила их мрачным, траурным гулом колоколов и черными флагами на зданиях. Воздух был наполнен напряженным ожиданием. Смерть короля, даже такого слабого и непопулярного, всегда была временем нестабильности.

Принц Клауд и принцесса Мегана поселились не во дворце. Это было обдуманное, стратегическое решение: они остановились в просторном, но не слишком броском особняке на окраине знатного квартала, чтобы всем своим видом показать — они здесь не для того, чтобы заявлять права на опустевший трон. Они приехали отдать дань памяти.

Но за закрытыми дверями особняка царила своя, тяжелая атмосфера. В первые дни Мегана почти не видела мужа. Клауд уходил до рассвета и возвращался глубоко за полночь. Двор бурлил, плелись интриги, советники делили власть, и ему приходилось держать руку на пульсе, чтобы их хрупкий план мирного перехода не рухнул в одночасье.

Однако Мегана чувствовала: дело было не только в интригах.

Клауд словно избегал самого себя. Не хотел оставаться в одиночестве даже на короткое время.

Это случилось на третью ночь их пребывания в столице. Мегана проснулась от того, что в комнате было слишком холодно. Камин давно погас. Она накинула шаль и вышла в малую гостиную, где горел тусклый свет одинокой свечи.

Клауд сидел в кресле, не раздеваясь. На столе перед ним стоял нетронутый бокал с вином. Он смотрел в пустоту, и в тусклом свете его лицо казалось осунувшимся, серым, постаревшим. В нем не осталось ни капли от того грозного, непоколебимого Отшельника.

Мегана тихо подошла и опустилась на ковер рядом с его креслом. Она не стала спрашивать "Что случилось?". Она просто положила свою теплую ладонь на его ледяные пальцы, сжимавшие подлокотник.

Он вздрогнул, переводя на нее расфокусированный взгляд.

— Тебе нужно поспать! — мягко сказала она.

Он покачал головой, и его губы скривились в горькой, болезненной усмешке.

— Я не могу, Мегги. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу отца...

Его голос был хриплым, надломленным

— Я всегда думал, что ненавижу его. Всю свою сознательную жизнь. За то, что он сослал мою мать на смерть. За то, что бросил меня в том ледяном замке. За то, что смотрел на меня не как на сына, а как на досадную помеху, пока я не стал ему нужен. Я жил этой ненавистью. Она грела меня.

Он судорожно выдохнул,