Родинка на линии судьбы - Лина Богданова

* * *

На позиции было чисто. После сигнала разведчиков танки пошли клином. Почти не сворачивая, мололи прожорливыми гусеницами встречающиеся на пути неровности породы. Рыжие пыльные валуны отскакивали в стороны, долго катились по неровному склону. Остатки асфальта крошились чёрно-серой кашицей, пропадая в нескончаемом песке и глине. Молоденькие тополя вдоль дороги напоминали плохо оструганные столбы. Чудом уцелевшие на верхушках листья бились в истерике выцветшими обрывками-флажками.

Седой сумрачный диск дневного светила с трудом пробивался сквозь толщу пыли и дыма. Чуть позади догорала выжженная озверевшими душманами деревня. В грязном арыке старик полоскал дымящийся халат. Рядом над убитым ребёнком склонилась плачущая женщина. Погорельцы медленной неровной вереницей тянулись к подножию гор…

Другой мир. Другая жизнь. Другое восприятие событий.

— Зачем мы здесь? — пронеслось в голове у Сергея. — Кому это надо? На чьей стороне правда? Что мы скажем потомкам, своим детям, внукам? Как посмотрим в глаза невестам, жёнам, вдовам…

Мощный взрыв прогремел под днищем ближайшего танка. За ним ещё один. И ещё… Атака захлебнулась, не начавшись. Впрочем, понять этого капитану Залесскому было не суждено…

* * *

— Как отправлять будем? Тут же не поймёшь, что где, кто где, — командир взвода санитаров, качая головой, переходил от одних носилок к другим.

— Как получается, так и отправляй, — отдал распоряжение седоволосый лейтенант, сопровождающий двухсотый груз до Союза. — Всё равно никого не вернуть. Горе оно и по частям горе. Не копаться же тут…

Передёрнул плечами. За два года службы он так и не смог привыкнуть к специфике своих обязанностей. Двадцать пять, два года как из училища — и сразу такое.

— Закрывай. Ребятам ещё паковать. Хотелось бы затемно успеть через границу. Чтобы завтра обратно. И когда это кончится?

— Тебе-то что? — зло огрызнулся начвзвода. — Дела идут, контора пишет. Отсидишься с годик, наградами пузо завесишь и вернёшься домой героем. Думать буду.

Он уселся на корточки перед первыми носилками и задумался. Легко сказать, но трудно сделать. Бойцов по кускам вдоль дороги собирали. Танкистов, пехоту, разведку. Лихо их отметелили душманские вертушки! Поди отыщи хоть одного полным комплектом. Вот погон капитанский. Согласно рапорту начштаба бригады, в вылазке участвовало пять капитанов. Три майора и двенадцать лейтенантов. Остальные рядовые и прапорщики. С этими вообще туго будет.

— Начнём с тебя, товарищ капитан, — санитар обтёр пот с лица грязной пилоткой и полез за вторым погоном. — Маладянов? Ковшик? Залесский? Андреенко?…

* * *

Небесное видение лукаво улыбнулось, на секунду зависло над покрытой снегом вершиной и скрылось за облаками.

Не везёт, так не везёт. Он вздохнул, неловко повернулся на бок и вскрикнул от боли. Боль оказалась нестерпимой. Странно — недавно она практически не чувствовалась. А теперь… За вскриком последовал стон. Потом скрежет зубов. Снова стон…

Он с трудом открыл глаза. Пелена боли не позволяла отчётливо увидеть окружающий раненого мир. Да и мир ли? Насколько он помнил, вокруг свирепствовала война. Непонятная, страшная в своей непонятности и неприкрытости. Никому не нужная. А разве бывает война кому-нибудь нужной? Увы, бывает. С этого всё и начинается. Этим и продолжается. И губит. Десятки. Тысячи. Миллионы тех, кому она не была нужна…

За стоном последовал вздох. Боль перешла в новое состояние — из острых осколков нестерпимых страданий трансформировалась в сплошное мучительное гудение. Пелена вокруг разорвалась тысячами встревоженных пчёл. Так-то лучше. По крайней мере, есть возможность осмотреться. И понять, где он находится.

Источник боли, недавно наполненное силой и желаниями тело, мерно покачивалось среди мрачных, искорёженных ветрами и солнцем скал. Вокруг, кроме серого, испещрённого трещинами и выбоинами камня, было только небо. Такое же серое и неприветливое.

Вдруг стало до боли жалко упорхнувшее за облака видение. Нелегко ему будет в косматых глыбах холодного сырого пара. Вернее, ей. Потому что видение, при всей своей невесомости и нереальности, относилось к женскому роду. Вне всяких сомнений. Милое, светлое, солнечное видение! Такое притягательное. И такое родное.

И он не мог простить себе… Чего? Если бы он знал! Если бы помнил!

Стон прервал тонкую нить сожаления. Вернул страдальца к действительности. Где он? Взгляд ухватил кусок скалы. Ещё один. Висящее совсем близко — только руку протянуть — облако. Сероватую синеву у горизонта. Тяжёлый, нависший над правым боком камень. Искривлённые пальцы-ветки случайно попавшего в мёртвый мир куста. Такого же мёртвого и такого же серого, как и всё вокруг.

Мёртвого! Как же он мог забыть! И неслучившийся бой. И внезапный, прервавший их планы обстрел. И гибнущих в море огня и дыма боевых товарищей. Горящие танки. Горящее небо. Горящую землю. Всё кончилось в один бесконечный миг. Кончилось…

Последующий стон был вызван не болью — осознанием. Всему конец! И этому суровому пейзажу, и этой непривычной невесомости, и этой тупой, нереальной боли… Как же он не догадался сразу? Это рай… или ад. Нет, откуда в аду небо? Рай. Конечно, рай! Именно туда попадают невинно убиенные. И воины. И святые. И покаявшиеся грешники. И…

Усмешка вышла кривой и слабой. Сил на эмоции не осталось. А может, мёртвым эмоции не положены? И потом, где остальные? Их должно быть много — солдаты, офицеры, танкисты, пехота… Они ушли друг за другом… Стало быть… Стало…

Вздох. Стон. Слеза, закатившаяся за ухо. Горячая и, должно быть, солёная. Хорошо, что остались хотя бы слёзы. Превозмогая боль, он перевернулся на живот. Рай! За ошмётками облаков и уходящими вниз каменными глыбами виднелась земля. Горящая. Изрытая взрывами. Усыпанная изувеченными телами, с высоты кажущимися нацарапанными на песке неумелой рукой знаками препинания. От жизни не осталось ни единой буквы! Лишь сплошные запятые, восклицательные и вопросительные знаки, многоточия…

— Ребята… Не торопитесь… Здесь нет ничего хорошего… Блин… Целую вечность провести в боли и серости! Тоже мне рай!

Тело дёрнулось и поднялось выше. Кто сказал, что полёт в небеса должен быть плавным? Рывок. Ещё рывок. Отзывающийся в каждой клетке тела острой ослепляющей болью. Неужели и на том свете существует боль? И страдание…

Вершина горы представляла собой подобие кратера. Среди заснеженных камней темнела огромная впадина. Из невидимых со стороны недр горы тянулись по снегу длинные чёрные змеи. Очень похожие на канаты. Или руки кровожадных чудовищ. Хотя откуда в раю чудовища? Ерунда получается…

— Да это обыкновенные тросы, значит, добрались, — прошептал Сергей, цепляясь за осколки сознания. — Я справился. Твоя