Родинка на линии судьбы - Лина Богданова

нового подавай! Батюшка твой вроде как нового святошу выписал. Ждём не дождёмся, когда осчастливит. Перебывало этого брата на моём веку. И грозились, и анафеме придавали. И чё? Где они, а где я? Эх, кабы могла радоваться тому, радовалась бы, а так… Одни только младенцы и радуют по-настоящему. Твоя-то когда разрешится?

— Думаю, к концу лета.

— Не-а, к середине. Как пить дать! Ну, стало быть, ещё одного барчука выращу. Что-то батька твой не торопится — Варвара второй год порожняя ходит. Не к добру. Стареет Кондратьич. Кончается…

— Типун тебе на язык, Кристина! — Алексей сплюнул на стоящий у крыльца в глиняном горшке куст герани.

— Типуном тут не отделаешься. Раньше по два в год от батюшки твово принимала. А то и по три.

— Ваш кофей, барин… — Маруся ловко смахнула с подноса салфетку. — Пейте уж, пока горячий.

— Ещё одна проходимка на мою голову! — рявкнула на девчонку Кристина. — И пятнадцати нет, а уж по рукам пошла. А ты говоришь: Феодосий. Не до попа бабам, коль гулянку выбрали.

— По рукам? Эта соплячка? — опешил Алексей.

— А то — братцы твои пользуют. На пару. По чётным Сашка, по нёчетным Максим. Потаскуха, прости господи! — Кристина пнула девчонку под худой зад мощной коленкой. — Чего уши развесила? Пшла!

— Врёте вы, тётка Кристина! — обиженно шмыгнула носом Маруся. — Я просто так никому не дамся. Не из таких!

— А то! — Кристина наподдала прислуге посильнее и зло сплюнула в тот же горшок. — За так не даёт. Братья твои потихоньку от матерей этой дуре колечки с серёжками носят. Почитай, полсундучка у Агаты с Ольгой подчистили.

— А выглядит ангелом, — пробормотал Алексей, усаживаясь за сервированный к завтраку стол. — Ну и накручено тут у вас, поди разберись!

— Не у вас, а у нас, — поправила его нянька и заботливо подставила к самому столу ведро с тлеющими углями. — Не замёрзнешь? Не лето, чай. И чего в доме не сесть?

— Нормально. Ветра нет. Зато воздух свежий. Жизнью пахнет. Весной. А дома насидеться успеется, — ответил скороговоркой Алексей, приступая к завтраку.

— Насидишься, как же, — ворчала Кристина себе под нос, подходя к крыльцу, — будто не знаю я тебя! Сколько помню, никогда в доме не поест. То на дворе. То в лесу. Три года, почитай, на моих руках рос. И дальше бы рядом жил, кабы не батькина дурь. И на кой ляд попёр младенца в ту проклятую заграницу? Чужим ты вернулся. Совсем чужим.

Вздохнула о прошлом. Обернулась полюбоваться наследником — как ни крути, а хорош. Зябко поёжилась. Глянула на край двора, не идёт ли новая хозяйка. Не идёт. Снова вздохнула: а хозяйка ли? Ну, посмотрим…

— Маруська! Тащи тулуп! Да не мне — Софье Михайловне тащи! За баню. Нет, погодь, сама отнесу. Не хватало дур всяких ей наблюдать. Пшла на кухню, кому говорю!

Кристина тяжело спустилась со ступеней. Обошла веранду стороной. По обсаженной можжевельником тропинке направилась в сторону бани. И скоро нашла беглянку. Та сидела на камне и бездумно смотрела на воду. Опущенные плечи, затуманенный взгляд.

— Переживаешь? — Кристина подала молодой женщине тулуп. — Надень вот, не то простудишься. А больная голова в важных делах плохая советчица.

— Вам-то что? — Соня поджала пухлые губы.

— Ну как же? Человек ведь. Два человека. И ты, и я. Вместе теперь по жизни идти.

— Идти? Куда?! Я попробовала — нет отсюда выхода! Разве что в реку броситься…

— Холодно в реку. Да и норовистая у нас Тишинка. Живой не вынесет. О пороги вусмерть изобьёт, о скалистые берега кожу сдерёт, изледенит до костей. Ты ведь не того хочешь? — собеседница взглянула Соне в глаза, взяла руку, повернула ладонь к себе, прищурилась, рассматривая изгибы линий.

— А вам интересно? — в зелёных глазах оживились крошечные золотистые точки. — Вам лично! Хотите сказать, что вам есть до меня дело?! Тоже мне святая выискалась.

— Ну, ты за последнюю сволочь меня не держи. Не заслужила пока что. Я не святая, я нормальная. Нянька я тихоновская. Три поколения на своих руках выносила. И твоих выносить смогу, даже не сомневайся.

— Моих? А откуда… — Соня зябко поёжилась и завернулась в тулуп. — Моего…

— Ну-ну, не ершись, девица! Знаю, что говорю. Да и на руке твоей всё расписано.

Обе женщины склонились над раскрытой ладонью:

— Линия судьбы-то вот здесь как запрыгала. Значит, пошлёт судьбинушка горькие испытания. Ну-ну, не пугайся. Все через это проходят. К тому же родинка вон прямо на изломах выросла. Сгладит она твои страдания. В месте каком-то для тебя особенном все ошибки и страхи счастье закроет. Главное, попасть туда снова. Ну, это не скоро случится.

А сейчас… Видишь, зарубочки? Одна, вторая, третья… Стало быть, тебе Господь не меньше троих пошлёт. Неудивительно: у нас по одному не рожают. Самое малое по трое. А то и до дюжины дотягивают. Кому здоровье позволяет. Не каждая баба до утёса добежать осмелится. Так и рожают одного за другим. Деревне жить надо…

— А что там у вас, на утёсе?

— Ведьма там живёт. Снадобьями народ снабжает. Зельями отворотными-приворотными. Будущее предсказывает. Порчу наводит. И наоборот. Ей уж лет сто давным-давно исполнилось, а живёт покамест. Глава к утёсу всё тропки изничтожил. А люди всё одно добираются…

— Зачем вы мне это говорите? — золотистые точки в зелёных лужицах превратились в колючие льдинки. — На что намекаете?

— А ни на что я тебе не намекаю, Софушка. Больно надо. Знакомлю. С нашими обычаями и особенностями. Не просто тут у нас всё. Ох как не просто.

— Сама поняла. Без ваших комментариев. Шаг вправо, шаг влево — расстрел.

— Крайняя мера. Наши за границы посёлка ходить остерегаются. Разве что охотники. Но те из тайги никуда. До Большого пролома дичи на каждого умника хватает. Хоть зимой, хоть летом. А за пролом ни одна собака не проскользнёт. Не наши там земли. Чужие…

— Кому чуждые? Страна у нас большая, границ нет. Глупости вы говорите.

— Почему глупости? Для кого нет границ, для кого — есть. Вера там нам чуждая. Нельзя нам туда.

— Вера? Вы что, староверы? Но как же… — Соня попыталась вспомнить что-нибудь из истории России, касающееся староверов. Она и представить себе не могла, что в конце XX века в Советском Союзе остались религиозные предрассудки.

— А так же! — Кристина криво усмехнулась, мотнула головой в сторону деревни. — Староверы — нововеры, поди разберись. Об этом лучше у отца Феодосия спросить. Я баба тёмная, где уж мне о вере рассуждать. Мне бы помолиться вовремя. Да исповедаться. Ну, побалакали и хватит, давай уж домой пойдём.