Кайкейи - Вайшнави Патель

Я моргнула. Неужели Дашаратх теперь хочет, чтобы нас было трое?

– Вот она! Не нужно посылать за ней служанку, – сказала Сумитра, знаком приглашая меня внутрь. Я прошла за ней через покои.

– Хорошо.

Дашаратх сидел на краю кровати, а Каушалья – на полу у его ног. Сумитра опустилась на колени рядом с ней, и я заставила себя принять такую же покорную позу. По крайней мере, сегодня от меня, кажется, не потребуют исполнения супружеских обязанностей.

– Я полагаю, есть причина тому, что ни одна из вас не смогла выносить в своей утробе ребенка, – сказал Дашаратх. Он говорил быстро, словно ему не хотелось произносить эти слова. – Эта причина – я.

Я чуть не повалилась на Сумитру, пытаясь скрыть свое удивление. Мужчины никогда не признавали своей ответственности за отсутствие детей – это было женское проклятие.

– Я не отправлял должным образом ритуалы для богов. Был слишком озабочен расширением наших территорий и удовлетворением нужд царства и пренебрегал своей духовной ролью. В этом царстве уже несколько поколений не было яджны. Вот боги и наказывают меня, не давая наследника.

Ах, вот оно что. Это было понятнее.

– Как же мы исправим это, раджа? – пробормотала Каушалья.

– Через две недели я устрою великую яджну. Мы принесем в жертву наших лучших животных, предложим нашу лучшую пищу и будем молиться, чтобы одна из вас родила ребенка.

Сумитра захлопала в ладоши, но к тому времени я уже достаточно хорошо знала ее повадки, чтобы понять: она просто притворяется. Она считала себя безнадежно бесплодной, несмотря на очевидную возможность того, что в этом виноват Дашаратх.

– Что мы должны сделать, чтобы подготовиться? – спросила она.

– Я посоветовался с городскими мудрецами. Они сказали, что есть ритуалы очищения, которые вы должны пройти. Наш придворный мудрец научит вас. И в следующие две недели вы должны поститься.

Хоть и знала, что мне такие ритуалы вряд ли помогут, я все же готова была попытаться – не только ради себя и своего царства, но и ради обещания, данного Дашаратхом в тронном зале моего отца.

И я заставила себя пройти все приготовления к яджне. Две недели я постилась, питаясь одной водой и изредка фруктами и скрывая свое раздражение тем, что Дашаратху, как мужчине, позволялось есть сколько угодно. Это было еще одно неравенство, о котором я до сих пор не подозревала. Сколько бедных женщин проходят через подобные ритуалы, вынужденные обходиться лишь несколькими глотками воды? А скольких заставляют поститься во время месячных? Это мелкое унижение было не так страшно, как законы, запрещающие женщинам выступать на публике или обрекающие незаконнорожденных дочерей на нищету, и все же меня оно раздражало.

Ко дню яджны уже никто из нас не мог сдерживать досаду. Дашаратх обещал нам после этого огромный пир, но награда казалась такой далекой, когда служанки будили нас до рассвета, чтобы умыться.

– Мудрецу Ришьясринге лучше поторопиться, – проворчала Сумитра, когда мы начали одеваться. Ее обычно солнечное настроение совсем угасло при мысли о том, что придворный мудрец может и задержаться.

– Я готова съесть всех животных, которых они принесут в жертву, – добавила Каушалья, натягивая новое платье с излишней силой.

Из моей груди в ответ вырвался стон.

– А я готова съесть самого мудреца Ришьясрингу.

Они обе уставились на меня, и я подумала, что хватила через край, но тут же по комнате раскатилось эхо хохота.

– Маловато на нем мяса, – пошутила Сумитра.

– Ну, у него есть рога и маленький хвостик. Возможно, он похож по вкусу на козлятину, – проговорила Каушалья удивительно ровным голосом, не вязавшимся с такой нелепицей. Среди придворных было известно, что мать Ришьясринги была апсарой – духом-танцовщицей при дворе богов, на которого было наложено проклятие – жить в образе оленя. Боги любили напоминать апсарам, где их место, чтобы те не слишком гордились своей красотой. Брахма и Ахалью создал для того, чтобы принизить апсар.

Ришьясринга, рожденный от отца-человека и божественной оленихи, стал знаменитым мудрецом, хотя чем-то походил на свою мать.

– Еще несколько часов. Вот солнце сядет, и можно будет поесть.

Мой желудок заурчал в знак согласия.

– Знаете, чего я хочу? – спросила Сумитра. – Кхира. Я хочу кхира.

Я изобразила звук рвоты.

– Терпеть не могу кхир. Даже такая голодная, как сейчас, я, пожалуй, не стала бы его есть. Он такой… комковатый.

Каушалья потрепала меня по плечу.

– Если ты готова съесть мудреца Ришьясрингу, то и кхир съешь.

– Я бы так уверенно не утверждала, – возразила я. – Но на празднике будет много других десертов. Гулаб джамун – вот их я хоть сотню съела бы.

Удивительно вкусное жареное тесто, пропитанное сахарным сиропом со вкусом розы, было моим любимым десертом, сколько я себя помнила.

– Только если и для меня найдется сотня, – сказала Каушалья. – Иначе я устрою с тобой драку за них.

Я рассмеялась.

– Проиграешь.

– Я проиграю? – переспросила Каушалья. Голос у нее был холодный, и я снова забеспокоилась, не слишком ли у меня от голода развязался язык. Но тут Каушалья захихикала. Голод сделал из нас всех истеричек. Одевались мы с трудом. Когда наши служанки вошли в комнаты, солнце едва поднялось над горизонтом. Их ловкие пальцы расстегивали и заново расправляли наши одежды, надевали украшения.

Аша тайком принесла нам всем по маленькому персику, и, несмотря на то что нам не полагалось есть до самого пира, мы проглотили их так, словно это было самое вкусное блюдо во всем царстве.

– Только еще больше есть захотелось, – простонала я и, пока никто не видел, быстро слизнула с пальца капельку сока.

Аша лишь усмехнулась.

– Не за что.

Она держалась со мной гораздо фамильярнее, чем обычно позволяют себе слуги. Она стала мне подругой, и толстый витой шнур между нами это доказывал.

Внезапная печаль пронзила меня: ее повадки напомнили мне о Юдхаджите. Я очень скучала по нему. Он был неправ, когда отослал меня из дома, даже если и оказался прав по поводу моей жизни в Айодхье. Я могла бы переступить через свою гордость и извиниться – ради возможности вернуть брата. Но дверь была закрыта, связь разорвана.

Я шла на яджну, дрожа от утреннего холода. Мы все были одеты в простые желтые хлопковые сари, которые почти не согревали. Мудрец Ришьясринга зажег священный огонь, и, несмотря на дым, я была рада теплу.

Большая часть церемонии прошла в тумане грусти, голода и усталости. Мудрец читал молитвы и велел Дашаратху