Полуночные признания - Дж. Л. Кенна

Почему я ускользнул из ее постели – не знаю. Наверное, потому, что так обычно поступаю. Сплю один, потому что… ну, у меня никогда не было желания спать рядом с кем-либо. Но еще и из-за моих снов. Они со мной столько, сколько себя помню. Всегда принимал как данность, что, когда сплю, отдаю контроль зверю внутри, и в моих снах он берет верх. Я просыпаюсь в холодном поту, крича, вцепляясь и царапая одеяло, словно падал с высоты на землю, отчаянно пытаясь дернуть стропу парашюта. Просыпаюсь с воспоминанием о том, как наблюдал, как оба моих родителя поднимают руки, чтобы прикрыться от пуль, которые все равно войдут в их черепа. Просыпаюсь, чувствуя себя прикованным к тому мальчику, который видел, как убивают его родителей, а потом три дня прятался под кроватью, в собственном дерьме, пока голод не стал настолько сильным, что он подумывал съесть ногти.

Я не хотел, чтобы Уинтер испытала это. Не хотел обесценить то, что было между нами, приведя своего зверя в ее постель. И если бы очнулся от своего прошлого и обнаружил ее рядом, не хотел чувствовать, каково это, когда Уинтер возвращает меня к жизни. Потому что это было бы то чувство, за которое наверняка ухватился бы. Чувство, от которого, не уверен, что смог бы отказаться.

И когда я проснулся тем утром, пробежал лишние шесть миль56, чтобы сбросить тревогу от того, что кончил так быстро в наш первый раз – позор, с которым вряд ли смогу жить. А еще потому, что заставил ее проснуться в одиночестве после того, что казалось монументальным шагом в наших отношениях.

Я ненавидел себя за это.

Вина – не то чувство, к которому привык. Растущая тенденция в моей нынешней ситуации – чувствовать то, чего не испытывал до Уинтер.

Потом появился Хейден. Ликующий по поводу того, что он знает, как достать меня, без сомнения. Игры – его любимое времяпрепровождение, и для Хейдена всё – игра, особенно люди.

Когда Ричард и Милдред Фокс забрали меня из детского дома и сказали, что я буду жить с ними, что буду их сыном, буду Фоксом, я поклялся, что никогда больше не позволю никому вселять в меня страх. Поклялся оставаться непоколебимым, блядь.

Ирония в том, что я стал братом такого мастера-кукловода, как Хейден Фокс. Он помешан на доказательстве того, что нет ничего несокрушимого. И уж тем более чего-то столь незначительного, как чувства.

И когда он обратил свое внимание на Уинтер, я, блядь, внутренне взорвался. Не мог показать ему этого, потому что знал, что он сделал бы. Он превратил бы ее в игру, чтобы добраться до меня. Я научился, натренировал себя сохранять самообладание рядом с Хейденом, иначе он будет подпитываться уколами раздражения, пока они не вырастут в дикого монстра. Поэтому я оттолкнул ее. Заставил уйти и вел себя так, будто мне на нее наплевать.

Я никогда не был фанатом лжи. Кому, нахрен, я должен отчитываться? Никому. Ложь заставляет чувствовать себя мелким и слабым, а это совершенно не так. Так что солгать о своих чувствах к Уинтер было не легче. И когда она промчалась мимо нас, чтобы покинуть апартаменты, я увидел в выражении ее лица нечто, что заставило меня замереть. Ей было больно, и она была зла. Она не могла пройти мимо нас достаточно быстро, чтобы покинуть комнату. Она задыхалась, и я это видел. Она не нашла во мне утешения, и это я тоже видел.

Я не знал почему. Всё еще не знаю.

Потому что заставил ее уйти из комнаты? Неужели она всерьез ожидала остаться и смотреть, как мы с Хейденом сражаемся? Обычно я бы отмахнулся от такого каприза, но сейчас всё было иначе. Когда она пришла домой, сразу пошла в свою комнату и заперла за собой дверь.

Она заперла чертову дверь.

Ничто так ясно не говорит «держись, блядь, подальше от меня», как запертая дверь.

Я написал ей в полночь, спросил, не хочет ли поесть мороженого со мной, и она ответила одним словом:

С тем же успехом могло значить «пошел нахрен».

Сегодня мы как чужие, соседи по комнате, которые не очень-то друг друга любят. И всё потому, что я сказал ей выйти из комнаты, чтобы поговорить с братом. К черту это.

Вот почему не завожу отношений – потому что я, блядь, в здравом уме.

Мой телефон завибрировал в кармане, выводя из раздумий. Вытаскиваю его и вижу сообщение от Престона.

Да, если только Малышка Бульдог вылезет из своей чертовой комнаты.

Сондра и Престон наконец-то приехали и остаются. Похороны закончились. Это их первая ночь в курортном отеле, поэтому мы ужинаем в ресторане дальше по набережной. Пятизвездочный стейк-хаус на сваях над океаном. Это самое впечатляющее, самое романтичное место, которое я смог найти в радиусе десяти миль.

Уинтер бы это понравилось… Или понравилось бы, если бы она пошла с нами. Та женщина, с которой я сейчас имею дело, – Сестра Уинтер – не совсем то же самое.

Стучу в дверь Уинтер: — Уинтер… — жду секунду, но ответа нет. — Ладно. Мы встречаемся со всеми внизу. Я подожду у входной двери.

Через десять минут Уинтер выходит из коридора, глядя в пол. На ней черное мини-платье с фигурными вырезами по бокам в форме ромбов и телесные туфли на каблуках.

Сраные черти, она выглядит горячо.

Наблюдаю, как она перемещается по нашему общему пространству, собирает сумочку и бальзам для губ, проверяет телефон и кладет его в сумочку, не спеша делает глоток воды, блядь, всё это время ни разу не глядя в мою сторону.

— Ты отлично выглядишь… — дразню медведя гризли. Но ничего не могу поделать, потому что она и правда выглядит фантастически.

Ни взгляда, ни язвительного замечания, ни румяного, с розовыми щеками «спасибо». Она ставит стакан и облизывает губы, отчего член в брюках встает по стойке смирно. Эта маленькая стерва ведет себя страннее, чем сарай, полный белок под коксом, и, черт возьми, разве это не заставляет меня захотеть набить ее, как рождественский чулок.

— Спасибо, — наконец бурчит она, прежде чем открыть дверь рядом со мной и выйти из апартаментов.

В лифте она стоит примерно в тридцати сантиметрах от меня, – охуенно странно, учитывая, что кабина