Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

момент, когда поняла, что нам не хватает изюминки. Веер был связан из тончайших нитей цвета слоновой кости, с вплетёнными серебряными нитями, которые мягко мерцали при свете. Узор представлял собой павлиний хвост — сотни мелких петель, каждая из которых напоминала перо. В раскрытом виде веер казался живым, переливающимся, почти волшебным. Евгений Петрович, когда впервые увидел его схему, замер на несколько секунд, а потом коротко бросил: «Достойно». И отвернулся. Я не знала, радоваться мне или злиться на эту скупую похвалу.

Теперь же я чувствовала себя совершенно измотанной. К счастью, тошнота больше не возвращалась, и вообще я чувствовала себя гораздо лучше — видимо, Марьины лёгкие супы и отвары делали своё дело. Но тело уже давно было тяжелым, постоянно не хватало сил, и к концу каждого дня меня просто вырубало. Ребёнок внутри ворочался, иногда пинался так сильно, что я замирала на полуслове, но девицы, кажется, ничего не замечали — или делали вид.

И да, скрывать живот становилось всё сложнее. В этом мне помогали расшитые Марьей платья с завышенной талией и пышной юбкой. Наверное, сейчас я выглядела девицей, слегка располневшей на крестьянских пирогах.

Перед уходом по домам Евгений Петрович толкнул небольшую речь. Голос его звучал ровно, без привычной надменности, но и без тепла.

— Мы хорошо поработали, — сказал он, обводя взглядом комнату. — Завтра я надеюсь и верю, что победа будет за нами. У каждого из вас — лучшие изделия, которые я видел за последние годы. Сделайте последние проверки и отдыхайте. Завтра рано вставать.

Все заулыбались, зашептались, обмениваясь ободряющими взглядами. Напряжение висело в воздухе, но оно было каким-то… праздничным, что ли. Даже Марья, обычно сдержанная, сияла, как именинница.

Я же чувствовала лёгкое головокружение от усталости и изнеможения. Стояла у окна, привалившись плечом к косяку, и просто ждала, когда всё закончится и можно будет уйти домой, упасть на лавку и забыться сном без сновидений.

Наконец все начали разъезжаться по домам. Баронесса Софья Андреевна, которая всё это время держалась в тени, но внимательно следила за происходящим, засуетилась с бумагами, а потом довольно-таки бесцеремонно забрала с собой Марью, заявив, что та нужна ей «весьма срочно и что меня может подвезти кое-кто другой»…

Остальные мастерицы мгновенно исчезли в коридоре, а мы с Евгением Петровичем снова остались наедине.

Я растерялась. Меньше всего хотелось оставаться с ним с глазу на глаз после всех этих дней ледяного молчания. Накинув плащ, я засобиралась выйти из мастерской, но молодой человек подскочил и зачем-то любезно открыл дверь, пропуская вперёд.

Я посмотрела на него с изумлением, но потом благодарно кивнула и вышла. Дальше — больше. Евгений Петрович открывал передо мной каждую дверь, которую мы встречали на пути, а когда оказались на улице, предложил — вежливо, холодно, как предлагают незнакомой даме, — подвезти меня домой на карете. И я не отказалась, потому что других карет уже не осталось, а искать извозчика в поздний час не представлялось возможным.

Домой он меня привёз весьма быстро, был отстранён и вежлив при прощании, а я чувствовала себя иррационально оскорблённой. Признаюсь, это было глупо и по-детски.

Мы стояли у калитки дома Марьи и Афанасия. Он уже взялся за дверцу кареты, собираясь уезжать, и вдруг остановился.

— Я должен попросить у вас прощения, — произнёс он, глядя куда-то в сторону.

Я напряглась.

— За что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало.

Евгений Петрович опустил глаза. Во свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, осунувшимся, почти беззащитным.

— За всё, — сказал он тихо. — За прошлое, за настоящее. Я был неправ относительно вас. Простите мою строгость и недоверие…

Я была озадачена и удивлена. Он имеет в виду прошлые ошибки Катерины? Точнее, якобы ошибки? Те самые, когда она пришла к нему ночью, напуганная крысой, а он выгнал её с позором? Или всё, что было потом — обвинения в краже перстня, в распущенности, в том, что она охотится за чужим имуществом?

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала я осторожно, чувствуя волнение.

Евгений Петрович поднял голову, и на мгновение наши взгляды встретились. В его глазах не было насмешки, не было холода — только какая-то глубокая, почти болезненная усталость и… сожаление?

— Просто примите мои извинения, Катерина Павловна, — сказал он. — Без объяснений. И знайте… я больше не буду дурно о вас думать. Завтра мы должны быть единой командой.

Он попрощался кивком, забрался в карету и уехал, оставив меня стоять посреди двора с открытым ртом.

Что происходит??? Почему Евгений Петрович так сильно переменился? И почему я ощущаю себя… отвергнутой им?

Бред…

Глава 41. День соревнований...

Глава 41. День соревнований...

Утро выдалось хмурым, но безветренным — словно сама природа затаила дыхание перед важным событием. Соревнования кружевниц проходили в главном выставочном зале столицы, огромном каменном здании с высокими арочными окнами, через которые внутрь проникал рассеянный свет, идеально подходящий для рассматривания тончайших узоров. Зал был украшен гербами княжеств и тяжёлыми бархатными знамёнами, свисавшими с колонн; вдоль стен ярусами поднимались скамьи для зрителей, и они были заполнены до отказа — здесь собрались не только столичные аристократы, но и приезжие купцы, чиновники, даже простые горожане, которым посчастливилось достать билеты. В первом ряду, за длинным столом, покрытым малиновым сукном, восседали судьи: главный княжеский советник по ремёслам, двое именитых мастеров из соседних княжеств, а также пожилой посол южного государства, чьё имя никто не мог выговорить правильно, но все почтительно кланялись.

Всего в состязании участвовало пять команд — от пяти крупнейших княжеств. Западные мастера привезли свои знаменитые филейные кружева, северяне славились плотными, почти бронзовыми узорами, восточные удивили всех цветными вставками из шёлка. Но главными фаворитами, как и всегда, считались южане — команда из тёплого приморского княжества, где кружевное дело возвели в ранг высокого искусства.

Когда команда Яковинского княжества выстроилась для торжественного представления, Евгений Петрович мельком взглянул на южан и невольно напрягся. Они выглядели… странно. Все до единой мастерицы являлись молодыми женщинами лет двадцати-двадцати пяти, одетыми в одинаковые строгие платья тёмно-синего цвета, с одинаковыми причёсками, с одинаковыми каменными лицами, на которых не читалось ни капли эмоций. Они стояли, не шевелясь, как солдаты на плацу, и от этого зрелища веяло чем-то неестественным, почти пугающим. «Словно нелюди», — подумал Евгений Петрович и почувствовал, как внутри зашевелилось беспокойство. Такая дисциплина и единообразие