Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

— Вы не должны были сегодня приезжать, — процедил он с той долей надменности и властности, которая раздражала меня больше всего.

— А вы не должны были меня целовать! — выпалила я вдруг, не удержав накопившегося раздражения и иррациональной обиды. — Но раз уж это случилось, я хотела бы расставить все точки над «i». С чего вы решили, что имеете право упрекать меня в чём-то? Или ваш наглый поцелуй — это просто попытка взять надо мной контроль?

Боже, что я несу! Но остановиться уже не могу. Мне отчаянно хочется добиться от этого противного Терешкова полной капитуляции, чтобы чувства, которые испытывала к нему прежняя Катерина Павловна, наконец-то оставили меня в покое!

И вдруг Евгений Петрович сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, упёршись спиной в край стола. Он замер в двух шагах от меня, сжав челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Я хотел извиниться, — произнёс он глухо, хотя вид имел какой-то свирепый. — За вчерашнее. Это было… неуместно.

— Неуместно? — переспросила я, и в голосе прозвучала такая горечь, что мне и самой стало неловко. — Вы считаете, что это просто неуместно, Евгений Петрович? Вы целуете женщину, которая вам не жена, не невеста, даже не подруга, а потом пытаетесь ею командовать, как будто имеете на неё все права? И это, по-вашему, просто неуместно? Мне кажется, вы просто… посчитали меня легкодоступной и таким образом выразили ко мне полное неуважение! Это был способ снова обвинить меня в распущенном поведении? Спасибо, я уже этого от вас наелась!

Евгений Петрович молчал и смотрел на меня дико напряжённым взглядом. В глазах то и дело вспыхивали искорки растерянности и волнения, но в запале я этого почти не замечала.

— Что мне сделать, чтобы вы наконец простили меня за это? — спросил он с досадой. — Предложить вам руку и сердце и этим загладить свою вину? Вы бы согласились?

Я замерла, но всего на мгновение, потому что в его ответе мне снова почудилось что-то оскорбительное.

— Хотелось бы, чтобы вы хотя бы объяснили, — тихо сказала я, насупившись. — Зачем вы это сделали? Что это было в конце концов?

Евгений Петрович смотрел на меня долго, очень долго, и я ожидала привычной издевательской усмешки с объяснением типа: да, это была просто проверка на «вшивость», так сказать. Вы слишком ветрены, Катерина Павловна, и я должен был это доказать…

Но аристократ резко отвернулся, шагнул к окну и замер, глядя в темноту за стеклом.

— Не знаю, — сказал он, и этот ответ прозвучал до противного искренне. — Я сам не понимаю, что со мной происходит, Катерина Павловна. Я не должен был этого делать, но я сделал. И я не могу обещать, что этого не повторится…

Меня приморозило на месте. Что?

Такого ответа я не ожидала совершенно, поэтому не смогла вымолвить ни слова. Он признаёт, что это был спонтанный порыв, и в будущем он собирается его повторить… возможно?

Вот это поворот!

А сердце предательски забилось чаще. Чёрт возьми, это немного напоминает признание в чувствах…

Глава 39. Жажда и запрет...

Глава 39. Жажда и запрет...

Евгений Петрович был дико смущён. Он вообще не понимал, что с ним творится, и из-за этого ощущал себя невообразимо беспомощным. Чем чаще он виделся с Екатериной Павловной, тем сложнее выходило не думать о ней. Её образ постоянно стоял перед глазами, взгляд всё время искал её среди остальных кружевниц. Он не раз находил себя в том, что разглядывает, как она тщательно чертит витиеватые узоры на бумаге, делая это с лёгкостью и изяществом профессионала. Он восхищался ею, её талантом, её упорством, хотя постоянно ругал себя за это.

Неуместные мысли и чувства он жестоко изгонял из себя, но они забирались обратно нагло и бесцеремонно, совершенно не считаясь с его желаниями. И в какой-то момент Евгений Петрович должен был признать, что ничего не может с ними поделать. И всё это привело к определённым, крайне неблагоприятным последствиям: он поддался порыву и просто-напросто поцеловал Катерину Павловну в карете. А поцеловав, едва не умер от… жажды обладать этой женщиной, кем бы она ни была.

Но ведь это безумие! Ведь он прекрасно знает, кто она такая. Да, мастер она замечательный, этого не отнять. Но как человек она совсем не подарок, совсем не женщина его мечты, и вообще… она — бывшая жена его брата.

Нет, нет, нет, он не должен думать о ней!

Ужасно разболелась голова от всей этой кутерьмы. Катерина Павловна упрямая, вредная, неискренняя. Всё это он повторял про себя, как заклинание, но прежнего отторжения к ней не чувствовал.

Вдруг в дверь кабинета постучали, и заглянувший слуга испуганно выпалил:

— Господин, вам срочное донесение из дома вашего брата. Кажется, Трофиму Петровичу стало хуже. Управляющий просит немедленно приехать.

Евгений Петрович вскочил на ноги, опрокинув на пол стопку бумаг и даже не заметив этого.

— Хуже? О Боже!

Он схватил с вешалки плащ и, даже не набросив его на плечи, выскочил во двор.

— Быстро коня мне! — закричал он.

Коня подвели через несколько минут. Евгений Петрович вскочил в седло с лёгкостью и изяществом, присущими только заядлым наездникам. Он мчался через весь город, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Боже, а если Трофим умрёт? Что он будет делать тогда?

…В спальне брата царил полумрак, пахло лекарствами и потом. Трофим Петрович лежал без сознания, тяжело, с присвистом дыша. Он казался ещё более раздутым, чем прежде — лицо отекло, веки набрякли, пальцы на руках напоминали распухшие колбаски. Рядом суетился сухонький старичок-лекарь, поправляя подушки и что-то бормоча себе под нос.

— Что с ним? — спросил Евгений Петрович, не скрывая тревоги.

— Дела плохи, господин, — лекарь развёл руками. — Большие проблемы с сердцем.

— Он умрёт?

Лекарь пожал плечами.

— Всё может быть. Состояние тяжёлое. Но будем надеяться на лучшее, на милость неба. Я прописал травы, служанка будет вливать их господину три раза в день.

Старик поклонился и вышел.

Евгений Петрович тяжело присел на стул, опустил голову, сцепив пальцы в замок. Внутри всё болело, разрывалось на части.

— Боже, Трофим, ну зачем ты довёл себя до такого? — простонал он и с отчаянием посмотрел в сторону кровати. — Твоя тучность однозначно и стала